Дик Фрэнсис

Спорт королев

Аннотация

В автобиографической повести Дик Фрэнсис рассказывает о своей жизни, наполненной приключениями, — это произведение столь же увлекательно и динамично, как и детективы мэтра.

Дик Фрэнсис Спорт королев

Признательность

Дик Фрэнсис Спорт королев

Дик Фрэнсис Спорт королев футболисты лучшая ставка футболисты одинар ординар экспресс система букмекерские конторы Дик Фрэнсис Спорт королев

Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи на свой счет от 70 до 150 Евро!

  • Книги о спорте. Игорь Сергеевич Фесуненко. Пеле, Гарринча, футбол…
  • Книги о спорте. Дуги Бримсон. Фанаты. Футбольный вандализм
  • Книги о спорте. Берт Рэндолф Шугар. 100 великих спортсменов
  • Книги о спорте. Дик Фрэнсис. Спорт королев
  • Книги о спорте. Константин Яковлевич Ваншенкин. Воспоминание о спорте
  • Книги о спорте. Игорь Рабинер. Как убивали “Спартак”
  • Книги о спорте. Николай Петрович Фетинов. Морской рыболовный спорт
  • Книги о спорте. Ю. Коршак. Старый, старый футбол
  • Книги о спорте. Всё о футболе
  • Книги о спорте. Всё о теннисе, баскетболе, хоккее и гандболе

  • Карта сайта
  • Карта сайта Букмекерские конторы
  • Главная страница www.Axebet.com


    ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
    Переведите деньги себе на счет.
    Сделать первую ставку на спорт, сыграть в покер или казино необходимо в течение 14 дней после регистрации.
    Вы можете получать призы от Bwin, фото которых Вы видите на сайте.
    Чем больше ставок - тем больше Вы получаете бонусных денег себе на счет!
    Баннеры для перехода (казино, покер, букмекер) и регистрации, получения бонусных денег и подарков после Вашей первой ставки:


    Advertisement




    Bwin.com Наш сайт - официальный партнер букмекерской конторы Bwin.com

    футболисты футболисты Дик Фрэнсис Спорт королев футболисты футболисты


  • Я хочу выразить мою искреннюю и неизменную признательность...

    Ее Величеству королеве Елизавете, королеве‑матери, за большую честь ее покровительства и за великодушное согласие с названием этой книги.

    Достопочтенному маркизу Эбергэйвни, чью щедрую помощь и постоянные добрые советы я глубоко ценю.

    Всем владельцам лошадей и тренерам, нанимавшим меня, за то наслаждение, которое я получал, работая с их лошадьми, и моим товарищам‑жокеям за то удовольствие, которое я находил в их компании.

    Моему соседу Джеффри Бумфри, изобретателю и писателю, за уроки, которые я почерпнул в прозрачном стиле его прозы.

    И Мери, моей жене, за большее, чем она разрешит мне сказать.

    * * *

    Девон Лоч уверенно взлетел над последним барьером и чисто приземлился. Позади осталось больше четырех миль и тридцать препятствий Большого национального стипль‑чеза в Ливерпуле, а впереди — ровная дорожка и всего пятьдесят шагов до финиша.

    Еще никогда в жизни я не испытывал такой огромной радости: ведь мы с Девон Лочем уже почти выиграли Большой национальный стипль‑чез!

    Мы приближались к финишу под восторженные крики зрителей, и Девон Лочу, лошади Ее величества королевы‑матери, будто передалось мое возбуждение. Все тревоги остались позади. Мой скакун стремительно несся вперед, невероятно свежий после такой длинной дистанции. А я старался только помочь ему сохранить тот парящий ритм, который он сам выбрал.

    Финишный столб быстро летел нам навстречу, крики зрителей волнами уносились в небо, а я радовался тому, что участвую в выполнении мечты благородной владелицы лошади. Оставалось меньше пятидесяти ярдов до ровной зеленой полоски травы, чуть больше десяти шагов — и мы победители.

    Беда свалилась неожиданно, как наваждение. Ее не предчувствовала ни лошадь, ни я. Девон Лоч выбросил ноги для очередного парящего шага, поэма гармоничных движений! И вдруг — его задние ноги одеревенели и будто отнялись, он упал на живот, конечности неестественно и неуклюже торчали по сторонам. Когда он поднялся, то едва мог стоять.

    Даже после этого, если бы он сумел завершить скачку, у него еще был шанс, так намного мы с самого старта оторвались от других, но ритм был потерян, мечта разбита, заезд проигран.

    У каждого жокея стипль‑чеза есть две честолюбивые мечты. Первая — за сезон привести к победе больше лошадей, чем любой другой наездник, и стать чемпионом года. И вторая — выиграть Большой национальный стипль‑чез на ливерпульском ипподроме Эйнтри. Эта книга рассказывает о том, как благодаря великой удаче исполнилась моя первая мечта и как отчаянно близко я был к исполнению второй.

    Глава 1

    Новичок на осле

    Я научился ездить верхом, когда мне было пять лет. И моим первым учителем был осел.

    Я ездил без седла, отчасти потому, что, по любимой теории отца, лучший метод научиться соблюдать равновесие — это скакать прямо на спине лошади, но главным образом потому, что никакое седло не подошло бы к высокой костлявой спине осла.

    Когда мой старший брат увидел, как я с большим энтузиазмом, но без всякого стиля понуждаю это многострадальное животное перепрыгивать через невысокую перекладину, он предложил мне царское вознаграждение — шесть пенсов, если я перепрыгну забор верхом на осле. В то время я собирался покупать игрушечную ферму и все карманные деньги откладывал на нее. Естественно, такое предложение нельзя было оставить без внимания. Упрямо поворачивая голову осла к забору, я изо всех сил сдавил коленками его бока и пятками ударил по животу.

    Осел взял старт, и моя голова очутилась у него под хвостом.

    Когда брат наконец отдышался после смеха и вытер слезы, он нашел осла, к счастью, слишком ленивого, чтобы убежать далеко, и привел его ко мне. Мы повторили этот номер еще два раза, и стало очевидным, что брат может заболеть от смеха.

    Как бы то ни было, после антракта, в котором я потирал ушибленные места, а брат поглаживал живот и щеки, болевшие от смеха, размазывал по щекам слезы и глубоко дышал, восстанавливая дыхание, мы с ослом попытались еще раз.

    Брат считал, что его шесть пенсов в полной безопасности, но мне очень хотелось иметь ферму.

    На этот раз, когда осел прыгнул, я удержался у него на спине, но мы приземлились по разные стороны забора.

    Девятилетний брат, подбадривая нас криками, помахивал веткой над головой осла, и наконец осел и я вместе перепрыгнули забор, вместе приземлились, и рискованный номер был исполнен.

    Брат торжественно вручил мне шесть пенсов, так я получил первый жокейский гонорар. С этого момента в глубине души я стал профессиональным наездником.

    Осел был нашим постоянным компаньоном во время летних каникул. Девять месяцев в году он вел спокойное существование на ферме моего деда в Пемброукшире, но во время пасхальных, летних, а иногда и рождественских каникул два маленьких безжалостных сорванца вовлекали его в нежеланную бурную жизнь. Когда нам удавалось выпросить у соседа еще одного осла, мы совершали долгие путешествия по окрестным дорогам, сталкиваясь на пути с воображаемыми ужасными приключениями.

    Поля фермы спускались к устью реки Кледдо, поднимались и кружили по холмам, простор, открывавшийся с их высоты, манил к исследованиям, и здесь легко удавалось скрыться от глаз взрослых, когда они с силой громкоговорителя звали нас, чтобы уложить спать.

    Иногда мы запрягали ослов в небольшие двуколки и на круглом соседском поле устраивали захватывающие соревнования колесниц. Устрашающими криками и корзиной с морковкой мы умудрялись заставить ослов перейти на медленную рысь, но в конце каждой полумили даже они едва дышали, а мы просто падали с ног от напряжения.

    Мы любили нашу ферму, дом матери, где она родилась.

    Большой побеленный деревенский дом с массивными стенами шести футов толщиной прочно стоял на земле, со всех сторон увитый плющом. Я обычно в полный рост ложился на подоконник, выглядывая в амбразуру окна, и ноги у меня торчали посреди комнаты. Дом врос в землю, и, чтобы попасть в холл, приходилось спускаться по ступенькам вниз, а в спальни прямо снаружи вела короткая лестница, увитая глициниями, образующими над ней арку. К счастью, дом был гораздо старше, чем безобразная архитектурная мода, изуродовавшая ландшафт Уэльса в последние сто пятьдесят лет, он не подавлял окружающую природу нахальным оранжевым кирпичом, а благородно сливался с ней.

    Уилли Томас, мой дед, твердо придерживался викторианских традиций. Он держал детей в ежовых рукавицах, даже когда они выросли и завели свои семьи. Свой взгляд на воспитание внуков он выражал очень кратко: «Их надо видеть, но не слышать». Вообще же он был добрым человеком и часто брал с собой брата и меня, когда объезжал на телеге ферму.

    Мне он запомнился очень высоким, но это, наверно, потому, что я видел его ребенком: он умер, когда мне было десять лет. Но несомненно, в округе дед пользовался большой популярностью, к нему вечно приходили за советом соседи, и дом всегда гостеприимно встречал каждого и всегда был полон народа.

    Моя бабушка, у которой постоянно в то время жил кто‑то из ее пяти детей со своей семьей, удивительно спокойно управляла этим огромным хозяйством, все шло слаженно, как в хорошем отеле. Сколько же тяжелой работы приходилось ей проделать, чтобы получить такой результат: ведь в доме не было электричества, а поблизости магазинов.

    Почти всю нашу еду давала ферма. Масло и сыр делали в своей маслодельне, и два раза в неделю просторная кухня наполнялась несравненным винным запахом пекущегося хлеба. Здесь же коптили ветчину, заготавливали на зиму фрукты и овощи и каждый месяц варили большую бочку хорошего пива для утоления жажды работников, которые за длинными, выскобленными добела столами ежедневно обедали на ферме.

    Хотя меня постоянно манили запахи, тепло и дружелюбие кухни, но я там проводил мало времени. Ведь самые волнующие события происходили во дворе в захватывающем мире мужчин.

    Больше всего меня, конечно, привлекала конюшня. Два‑три раза в неделю дедушка ездил на охоту с собаками. Он справедливо гордился своими верховыми лошадьми, которых сам выращивал с большой заботой и успехом. Целые часы я проводил среди жеребят, играя и разговаривая с ними, и очень скоро научился определять, кто из них правильно развивается и станет хорошей лошадью.

    Мне нечасто удавалось видеть охоту, потому что, хотя мы приезжали на ферму каждое Рождество, отец оставался там всего два‑три дня. У моего брата, Дугласа, с детства была предрасположенность к туберкулезу легких, и он не мог жить в городе, поэтому его оставляли у бабушки. Как я завидовал его болезни, когда слушал планы будущей охоты, которую не увижу, потому что, прежде чем будет обглодана последняя косточка рождественской индейки, меня увезут в город.

    На пасхальные и летние каникулы мать и отец часто отправляли меня одного в Пемброукшир, поручив присмотру кондуктора. Меня раздуваю от важности и чувства независимости, и, естественно, материнские инстинкты леди, соседок по купе, вызывали глубокое сопротивление, хотя я охотно принимал от них шоколадки. Больше по душе мне были пожилые джентльмены, которые или вовсе не обращали на меня внимания, или строго предлагали разгадать кроссворд в «Таймсе», очевидно, считая, что это поможет семилетнему мальчику скоротать скучное путешествие.

    В счастливые дни дед встречал меня на другом берегу устья реки, милях в шести от фермы по прямой, но почти в тридцати милях, если ехать по дороге через мост. Обычно в спокойные дни, чтобы не делать такой крюк, дед переправлял лошадей на лодке. У него была большая плоскодонка, похожая на паром, где хватало места не только для всех его друзей с лошадьми, но и для собак.

    Веселье начиналось с погрузки. Уже переправившиеся в плоскодонку пассажиры, чтобы не замерзнуть, топали и прыгали, поджидая тех, кто еще оставался на берегу. Когда все благополучно попадали на борт, лодка спокойно отходила от берега, и мы с хорошей скоростью пересекали реку шириной в милю.

    Летом отец иногда переправлял лошадей на тот берег, чтобы ехать на выставку, где их показывали, а потом продавали. Но он брал не паром, а гребную шлюпку, и лошади просто плыли рядом. Хотя отец и мать делали это всю жизнь — они оба родились и выросли в Пемброукшире, — мне редко удавалось участвовать в таких путешествиях, я мечтал о них как о великом приключении.

    Родители уехали из Уэльса после Первой мировой войны 1914 — 1918 годов, когда отец вернулся из Франции с тремя ранениями и без работы. Они устроились в деревне Уэддон‑Чейз, где знание лошадей и охоты могло помочь отцу найти хорошее место. Его взяли в роскошные конюшни, которым покровительствовали герцог Виндзорский, и принц Уэльский, и другие близкие ко двору люди. Правда, несколько лет спустя конюшни сгорели.

    После пожара Горацио Смит пригласил отца, и большую часть моего детства отец управлял конюшнями Смита в Холипорте.

    Школа верховой езды Горацио Смита в Лондоне пользовалась широкой популярностью, среди ее учеников и покровителей были многие члены королевской семьи. Смит когда‑то считался авторитетом в тренировке упряжных лошадей, но после Первой мировой войны началось общее увлечение моторами, и упряжные лошади ушли на пенсию. Тогда Смит решил открыть конюшню в деревне, где будут готовить лошадей главным образом для верховой езды, поэтому ему необходим был опытный человек, который мог бы управлять хозяйством в его отсутствие.

    Смит купил небольшую конюшню на пятнадцать боксов и отправился вместе с отцом на поиски подходящих лошадей. Они объездили всю Англию и Ирландию. Вместе с другими талантами отец обладал еще и чутьем на верховых лошадей. Он с первого взгляда определял, какую надо купить, а какую оставить хозяину. И вскоре Горацио Смит уже полностью полагался на мнение отца и дал ему полную свободу в выборе очередной покупки. Отец с лихвой отплатил мистеру Смиту за доверие. Через два года хозяйство так разрослось, что пришлось купить в Холипорте большую конюшню на шестьдесят боксов с просторными паддоками и помещением для школы верховой езды, которая вскоре стала знаменита на всю страну.

    Мы переехали в Холипорт, когда мне исполнилось семь лет, и здесь в большом бунгало рядом с конюшней прожили десять лет. Позднее в этом доме поселился сам мистер Смит. В те дни он жил в Лондоне, где управлял своей школой, и приезжал в Холипорт раза два в неделю, чтобы обсудить с отцом дела и совершить обмен лошадьми между двумя хозяйствами. Полукровок и пони сначала присылали из Лондона в Холипорт на случай, если кто‑то захочет взять животное напрокат или купить. И к тому времени, когда в Холипорте открылась и приняла первых учеников вторая школа верховой езды, там уже был богатый выбор полукровок и пони. У берейтора отбоя не было от учеников и все дни расписаны по часам.

    Хотя отец хорошо разбирался в полукровках и пони, но все же больше всего его интересовали гунтеры. Он покупал молодых лошадей, тренировал их для спортивной охоты и скачек с препятствиями, а потом перепродавал. И вскоре он создал конюшням Смита прекрасную репутацию: все знали — здесь всегда можно купить лучших гунтеров в Англии.

    Мне исключительно повезло с работой отца. Наверно, немного мальчиков имели возможность учиться ездить верхом на всех возможных видах пони. У отца обычно бывало восемь‑девять человек, тренировавших гунтеров под его руководством. Они не обращали внимания на молоденьких маленьких пони, понимая, что слишком велики и тяжелы для них. Так что мы с Дугласом не боялись конкурентов.

    По‑моему, все маленькие мальчики любят играть, подражая работе отца. И мы тоже чувствовали себя на седьмом небе, когда нам разрешали ездить верхом на пони по двору. Но постепенно вышло так, что игра отошла на второй план, а верховая езда стала для нас обоих страстью и всепоглощающим интересом.

    До четырнадцати лет, когда здоровье Дугласа окрепло, он приезжал к нам в Холипорт обычно не больше чем на неделю, и теперь наступила его очередь завидовать мне: он уезжал дышать свежим морским воздухом, а я оставался ездить верхом на пони.

    На школу я смотрел как на несносную помеху серьезной деловой жизни, а долгие часы, проведенные за арифметикой и историей, считал напрасной тратой времени. Каждый день я упрашивал родителей разрешить мне остаться дома. Отец вообще не обращал внимания, хожу я в школу или нет, и только благодаря твердости мамы я все же время от времени появлялся на уроках. Упрямством и главным образом хитростью мне удавалось дня два в неделю оставаться дома, кроме, естественно, субботы и воскресенья.

    Ни Дуглас, ни я никогда не брали официальных уроков верховой езды. Мы сами постепенно набирались опыта и учились на ошибках. Иногда отец издали кричал:

    — Дик, спрячь локти. — Или: — Сиди прямо, мальчик, выпрями спину.

    Но чаще мы прислушивались к берейтору, когда он учил других детей, и следовали его советам.

    Мы с Дугласом познакомились с таким количеством животных, что вскоре уже могли судить, подходит этот пони для верховой езды или нет. И нам казалось вполне естественным исправлять ошибки тех пони, какие попадали в руки. В семь‑восемь лет я учил плохих пони тому, чему хорошие пони уже научили меня.

    Сначала робко, а потом все более уверенно мы учили жеребят пони ходить собранно, не выбрасывать ноги по сторонам; если малыш начинал нервничать, успокаивали его ласковыми словами, учили разным трюкам. И постепенно получилось так, что, когда во двор приводили новых животных, отец говорил:

    — Дуглас, проскачи‑ка на этом, посмотри, на что он годится. — А иногда: — Дик, погляди, что делать с этой старой клячей?

    Мы очень гордились, когда берейтор просил нас поупражняться с его учениками, если у них что‑то не получалось, или научить их, как заставить пони прыгать.

    Наверно, мы не стали самодовольными маленькими наглецами только благодаря тому, что отец, берейтор и сами пони вбили в нас понимание: сколько бы мы ни учились, остается еще очень много такого, чего мы не знаем. Нам никогда не разрешали радоваться достигнутому, никогда не внушали, мол, вы уже умеете, всегда призывали к новым усилиям. Теперь я понимаю, что эти предостережения, внушенные мне в таком раннем возрасте, очень разумны. С каждым годом я убеждаюсь, что всегда есть чему учиться, очень опасно благодушествовать, освоив одно ремесло: неожиданное и болезненное падение приведет к горькому разочарованию.

    Пони, на которых мы с Дугласом ездили, нам не принадлежали, и рано или поздно неизбежно приходилось расставаться с ними. Сначала я сильно огорчался постоянной потерей своих дорогих друзей, но со временем научился не привыкать к ним с такой любовью и нежностью. Изменилось и мое отношение: прежде я горевал, когда уходил хорошо воспитанный, очаровательный пони, со временем сожалел, что уходит трудное животное, которое еще нуждается в тренировке. Я просто страдал, когда видел, как уходит моя работа, сделанная только наполовину. Понятно, когда появлялся покупатель, то пони продавали, не спрашивая, считаю я работу завершенной или нет.

    Мистер Смит забрал из Холипорта несколько лучших пони для школы в Лондоне, где Ее величество королева и Ее королевское высочество принцесса Маргарет учились ездить верхом. Для меня было большим удовольствием тогда и остается сейчас размышлять о том, что я помог тренировать пони, на которых две принцессы учились ездить верхом.

    Первую скачку я выиграл в восемь лет. Соревнования заключались в том, чтобы без помощи рук первым достать яблоко, плавающее в ведре с водой, и я с сожалением должен признать, что победой обязан отнюдь не своему умению работать с пони. Накануне соревнований ночью, лежа в постели, я придумал способ, как впиться зубами в твердое яблоко, плавающее в воде, и составил программу действий. Фактически был только один путь.

    На соревнованиях я спрыгнул с пони, встал на колени перед ведром, набрал побольше воздуха, широко открыл рот над яблоком, придавил его собственной головой ко дну ведра и там, крепко зажав его губами, вонзил в яблоко зубы и вытащил из воды. Я выиграл заезд по минутам, но мама не выглядела счастливой от победы своего сына. Почему‑то ей было важнее побыстрее выжать мокрый воротник пальто и высушить влажные волосы. При этом она пророчила мне неминуемую смерть от воспаления легких в ближайшие дни.

    Ее страхи не были обычной материнской мнительностью, я и вправду чуть не умер от пневмонии в шесть месяцев и с тех пор легко и часто простуживался. Старший сын Дуглас — полуинвалид, младший — тщедушный заморыш, мама жила в постоянном страхе за нас, и то, что с годами я сделал из себя человека крепкого телосложения, до сих пор удивляет ее.

    После этих соревнований отец стал брать меня на парадный круг, где выставляли для продажи лошадей и пони. И когда мне удавалось какой‑нибудь уловкой отделаться от школы, я всякий день проводил на парадном круге, показывая пони из конюшни Смита. Я объезжал круг за кругом, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. А отец в это время выполнял свою работу — продавал того пони, на котором я сидел.

    Лет десять показы лошадей на выставках‑продажах заполняли летом всю мою жизнь. Большая практика и постоянный пример такого опытного специалиста, как отец, позволили мне быстро научиться демонстрировать лучшие качества лошадей и пони. Во всяком случае, года через два после того, как отец первый раз взял меня на парадный круг, я начал выигрывать призы по классу пони и по классу верховой езды и добавлял свою долю в стеклянную вазу, где хранилась общая коллекция медалей, полученных пони и лошадьми за время их короткого пребывания в этой конюшне. Себе я мог оставлять только награды по классу верховой езды, которые хранил в ящике комода, потому что мне казалось нескромным нацепить на себя большой пунцово‑красный круг с надписью «Лучший мальчик‑наездник».

    Первый раз я встретил Ее величество королеву, когда мне было двенадцать лет. Это случилось в Ричмонде на выставке лошадей, где я занял первое место по классу верховой езды и получил в награду охотничий кнут. Маленькая девочка с внимательным взглядом очень старательно вручила мне награду. Я поклонился и поблагодарил принцессу Елизавету, и она ответила мне улыбкой. Долгие годы я пользовался этим кнутом, он и сейчас хранится у меня среди других призов.

    Без всякого волнения я воспринимал результаты соревнований по классу пони. Побеждал, если животное было хорошим, и проигрывал, если было плохим, и насколько я помню, без гордости в первом случае и без ревности во втором. По‑моему, в этом отражался отцовский профессиональный подход к показу лошадей и пони. Он внушил мне, что на выставках демонстрируют достоинства животных, а вовсе не мои, и победа присуждается пони, а не наезднику.

    Даже когда я выигрывал соревнования по классу верховой езды, он похлопывал меня по плечу — высший знак одобрения, — а потом на всякий случай бросал какое‑нибудь замечание, предназначенное заземлить мое мнение о себе, если бы вдруг оно взлетело слишком высоко.

    — За такую вытянутую вперед голову я бы не дал тебе первое место, — говорил он. Или: — Как ты думаешь, сынок, для чего тебе пятки? Используй их в следующий раз. — А иногда он просто раздувал ноздри и выдыхал: — Гм‑м. — И этот звук означал, что он ждал от меня большего. Двадцать лет спустя, когда я выиграл скачку на лошади, которую тренировал Джек Энтони, трижды побеждавший в Большом национальном стипль‑чезе, один из самых знаменитых жокеев моего детства, он напомнил мне слова, которые обычно повторял тогда отец: — Если будешь тренироваться, сынок, придет день, и ты научишься.

    Но как бы мне ни нравились показы пони и лошадей, я с нетерпением ждал их окончания, предвидя прозрачные зимние утра с волнующим завыванием охотничьих рогов. Охота стала страстью моей жизни.

    В дни школьных занятий было две возможности избежать уроков в надежде занять свое место позади собак. Первая — убедить маму, что охота гораздо полезнее для здоровья, чем сидение в душном классе рядом с уже простуженными мальчиками. И вторая — доказать ей, что у меня нет высокой температуры. Как и у многих детей, температура у меня часто поднималась без всякой видимой причины. И если мама видела, что у меня чуть покраснели щеки, тут же появлялся термометр. Но я сумел добиться таких успехов в пропуске уроков, что школьный инспектор стал постоянным гостем нашего дома, и мое потребление аспирина можно считать рекордным.

    Когда мне исполнилось семь лет, отец первый раз решил взять меня на охоту. Но безжалостное чувство юмора Дугласа чуть не испортило мне праздник. Я услышал, как отец говорил, мол, утром надо будет приучить меня к крови, и неосторожно спросил у Дугласа, что это значит.

    — О, ничего особенного, — с ужасной ухмылкой объяснил он. — Охотники разрежут живот лисы и всунут туда твою голову.

    Эта ужасная картина стояла у меня перед глазами и не давала уснуть, такой долгожданный день теперь представлялся кошмаром, но, когда наступил самый отвратительный момент, охотник лишь ласково провел мне по щеке смоченным в крови пальцем и подарил лисий хвост.

    С этого дня я не мог ни о чем думать, кроме как о волшебном волнении охоты: мне снились летящие навстречу изгороди, за которыми петляли хитрые лисы, и лай собак, бегущих впереди. Когда же я не спал, то или вспоминал прошлую охоту, или строил планы на будущую. В школе я корпел над арифметикой, которую считал для себя абсолютно бесполезной, а сам думал: «Как раз сейчас они спустили Эшриджвуда», а когда после ленча я шел попинать мяч на футбольном поле, то мысленно представлял, как они затравили лису возле Хейнс‑Хилла и уже возвращаются домой. И естественно, отметки по арифметике оставляли желать лучшего, и в день охоты мяч всегда летел не туда, куда надо.

    Рождество вдруг потеряло свою высшую важность в моем детском календаре. У меня уже не вызывало восторга предвкушение, как я буду открывать пакет с подарком, не волновали радостные гимны во время рождественской службы в церкви. Мне нужно было время для более серьезных рождественских дел: начистить седло и сапоги, чтобы они блестели, будто зеркало, подготовиться к самому важному дню в году — дню большой охоты.

    Очарование охоты для меня никак не связывалось с конкретным убийством лисы, оно просто означало успешное завершение дня. Очарование охоты заключалось в восхитительной свободе: я носился по полям так быстро, как только мог, и так отважно, как позволяла моя храбрость. Я пытался заставить пони идти следом за хорошей лошадью, знал каждый куст и каждый камень в округе и считал делом чести никогда не въезжать в ворота, если можно перепрыгнуть с пони через забор.

    За исключением года смерти деда, зимой охота, а летом показ пони и лошадей стали для меня главным занятием, пока Вторая мировая война не прервала налаженный ход вещей. После смерти деда бабушка осталась одна в большом доме, потому что все ее дети были женаты или замужем, имели свои дома и своих детей. Даже Дуглас вырос, здоровье его стало крепче, и он вернулся к нам. Тогда решили для компании послать к бабушке меня, и почти год я прожил у нее. А мои дяди, тети, кузены и кузины по очереди приезжали в гости, но даже их приезды не прогоняли печаль и тишину дома. Он стал похож на раковину, в которой свистит шум прошлого. Грустное настроение создавал не только уход притягательной личности деда, просто все чувствовали, что пришел конец целой эпохи в жизни нашей семьи.

    В конце концов ферму продали. Дед завещал ее своим детям, но ни один из его трех сыновей не мог выкупить хозяйство у своих братьев и сестер, да никто фактически и не хотел, потому что фермерство в начале тридцатых годов вовсе не казалось процветающим бизнесом.

    К великому моему негодованию, приходилось продолжать образование, и каждый день я ходил за две мили в маленькую двухкомнатную школу в деревне Лоуренни. «Ранец за спиной, свежеумытое лицо, нехотя он полз, будто улитка, в школу» — эти строчки из детских прописей как нельзя лучше подходили ко мне.

    Никогда бы не поверил, что буду добровольно ходить в школу, стараясь ускользнуть пораньше, пока никто меня не заметил, и полмили бежать, оглядываясь, не гонится ли кто за мной. И если вы подумали, что я убегал в школу потому, что дома было еще хуже, то это правда. На ферме есть работа, которую обычно выполняет мальчик, а в тот год я оказался у бабушки единственным мальчиком. Работа заключалась в том, чтобы выметать из‑под молотилки пыль. Я ненавидел веник и пыль. Даже школа казалась лучше. Но увы, в те дни, когда мне удавалось ускользнуть незамеченным, кого‑то посылали в школу, и меня забирали с уроков и возвращали на мой пост. Молотилка работала примерно неделю, и потом мое отношение к школе вновь становилось нормальным.

    На старом верном осле я совершил прощальный, печальный объезд любимых полей, спускавшихся к устью реки, проехал по лесу, меня переполняло детское чувство отчаяния, ведь рушились все основы моей жизни, я понимал, что больше ничего того, что было, не будет.

    Но как только я вернулся в дом родителей, к моим пони, я быстро забыл свою печаль и снова вошел в размеренный порядок: охота, показ пони и лошадей и различные уловки, чтобы не ходить в школу.

    В двенадцать лет я пропустил целый летний семестр. После Пасхи мама послала меня к зубному врачу на обычную весеннюю проверку, и тот сказал, что мне нужно надеть на зубы скобку. Два передних резца, которые так прекрасно помогли выловить в ведре яблоко и выиграть соревнование, сейчас занимали большую часть лица: два великолепных, белых, больших зуба не умещались во рту и не давали сжать губы. Утром в воскресенье я еще раз сходил к врачу, и он снял мерку для скобки.

    А в полдень в школе верховой езды я работал с нервной и очень породистой пони, которую звали Тьюлип. Я делал круг за кругом, пытаясь успокоить и охладить ее, и пришел момент, когда я хотел, чтобы она пошла в одну сторону, а ей хотелось свернуть в противоположную. Темпераментные животные, когда что‑то мешает им, иногда в ярости поднимают передние ноги в воздух и стоят только на задних. Так же поступила и Тьюлип. Но, к несчастью, она не удержала равновесия и упала на спину прямо на меня, лука седла врезалась мне в лицо.

    Не помню, что случилось потом. Я пришел в себя в больнице, слабый и совершенно неспособный говорить. Двух больших зубов, на которые собирались надеть скобку, больше не было: хирург нашел их где‑то позади носа. Верхняя челюсть, небо и нос сломаны в нескольких местах, и вообще вид ужасающий. Но все быстро зажило, и я был еще совсем молодой, так что даже дыра на месте двух резцов постепенно затянулась, другие зубы заполнили свободное пространство.

    Но разбитое лицо давало отличный повод долго не ходить в школу, хотя на парадный круг я вернулся, когда еще не мог как следует говорить, едва кожей затянуло раны. Я от души благодарен врачам, которые объяснили маме, что сын еще не так хорошо себя чувствует и потому не может посещать школу в Мейденхеде и что меня надо осенью отправить в тихое, спокойное место. В частной школе, выбранной мамой, не было инспектора, который бы проверял причину моего отсутствия, и там я еще реже появлялся на уроках.

    Случай с Тьюлип подарил мне восхитительное приключение. Владелец цирка, великий Бертрам Миллс, узнав, что я все лето могу участвовать в показе пони, не отвлекаясь на занятия в школе, попросил отца позволить мне работать у него. Отец согласился, и я был в восторге.

    Бертрам Миллс получал огромное наслаждение, показывая на выставках своих лошадей и пони и видя, как они завоевывают призы. Все лето, пока его цирк с прекрасно натренированными животными и вольтижерами гастролировал в провинции, он посвящал своему хобби — демонстрации лошадей. Насколько мне известно, он никогда не показывал цирковых животных на выставках и никогда выставочные лошади и пони не участвовали в цирковых представлениях. Эти две ветви интересов Бертрама Миллса не пересекались.

    Как‑то раз в первое лето Бертрам Миллс послал меня на выставку в Саутпорт в Ланкашире. С огромным успехом мы выступали там два или три дня, и наконец к вечеру вернулись в дом Бертрама Миллса, а все следующее утро я провел, прыгая на пони через препятствия. Потом Бертрам Миллс сказал:

    — Спасибо, Дик, теперь тебе лучше поехать домой.

    Домой?! Отец привез меня к Миллсу, но не собирался приезжать за мной. А пока мы колесили по Саутпорту, я остался совсем без денег. Залившись краской, я объяснил мистеру Миллсу свой финансовый кризис и попросил одолжить мне полкроны.

    — Никогда не ношу в карманах мелочь, — сказал он, — поэтому у меня нет полукроновой монеты. — Из кармана брюк он извлек листок какой‑то светлой бумаги. — Возьми лучше это, и не надо мне ее возвращать. — Это была новенькая, хрустящая пятифунтовая банкнота, первая, какой я владел в жизни.

    Я влез в автобус, зажав в кулаке свое сокровище и с сожалением думая, что сейчас придется разменять эту новенькую бумажку. Но когда я протянул кондуктору пять фунтов за свой детский билет, у него не оказалось сдачи, и я проехал бесплатно. Мне предстояла пересадка на другой автобус, но и здесь у кондуктора не оказалось сдачи, так я и приехал домой, не заплатив, потому что у меня были слишком большие деньги.

    На каждое Рождество мистер Миллс мне и всей нашей семье дарил билеты в цирк, и каждый январь я проводил в пустом цирке, пытаясь устоять на узкой спине пони, когда он описывает круги по арене. К несчастью, это был не цирковой пони, и он очень неприязненно воспринимал свою новую роль. Каждый год к февралю я приходил к выводу, что не хочу быть акробатом, прыгать в сверкающем блестками тесном трико через бумажный круг и приземляться на спину капризного пони. А к концу февраля рождались новые планы: буду править двумя лошадьми, стоя на спине у каждой одной ногой.

    Мое первое выступление на выставке по классу гунтеров очень напоминает традиционный, много послуживший сюжет из серии приключенческих романов для мальчиков.

    Отцу предстояло показывать лошадь по классу гунтеров‑легковесов на Айлингтонской королевской сельскохозяйственной выставке. Накануне вечером его внезапно сковал приступ радикулита, он едва мог ходить. Это был тяжелый удар для владельца Боллимониса, лошади, с которой отцу предстояло работать. Отец и владелец не предполагали завоевывать призы, они хотели продемонстрировать достоинства гунтера, чтобы судьи заметили, как он проходит дистанцию, а такая работа требует большого опыта. Искусство отца тут было непревзойденным, и найти ему замену, да еще в такой короткий срок, казалось невозможным.

    — С гунтером может работать Дик, — сказал отец, когда все другие предложения не выдержали критической разборки.

    Участники показа по классу гунтеров весьма сдержанно встретили новость о том, что я буду заменять отца. Мистер Селби, владелец Боллимониса, оглядел меня со всех сторон.

    — Он очень маленький, — с сомнением сообщил он отцу и был абсолютно прав. Хотя мне уже стукнуло четырнадцать, я весил чуть больше тридцати килограммов.

    — Это опасно, — предупреждал отца приятель, — гунтер сорвется с дистанции и помчится куда глаза глядят.

    Боллимонис славился скверной привычкой действовать самостоятельно, игнорируя желания всадника. Как‑то раз в Ричмонде он перепрыгнул ограждение и отправился гулять по аллеям выставки, не предназначенным для лошадей. Но я работал с ним дома и с юношеской самоуверенностью не сомневался, что справлюсь.

    Мы прошли дистанцию в прекрасном стиле, у Боллимониса, ласковой и красивой лошади, в тот день было отличное настроение, и он занял в своем классе первое место. Владелец, мистер Селби, так обрадовался, что подарил мне новый костюм и плащ. Постепенно радикулит отца проходил, но с тех пор он часто позволял мне помогать ему в классе гунтеров, и я набирался опыта.

    Я надеялся, что, отбыв положенное законом время в школе, с удовольствием распрощаюсь с ней. Но вот мне исполнилось четырнадцать, а мама не разрешила уйти из школы, считая, что я еще маленький. Пришлось проучиться еще целый год. Конечно, мама была права, но в те дни я этого не понимал.



    букмекерство футболисты лучшая ставка футболисты одинар ординар экспресс система букмекерские конторы ставка у букмекера

    Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи на свой счет от 70 до 150 Евро! ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
    Переведите деньги себе на счет.
    Сделать первую ставку на спорт, сыграть в покер или казино необходимо в течение 14 дней после регистрации.
    Вы можете получать призы от Bwin, фото которых Вы видите на сайте.
    Чем больше ставок - тем больше Вы получаете бонусных денег себе на счет!
    Баннеры для перехода (казино, покер, букмекер) и регистрации, получения бонусных денег и подарков после Вашей первой ставки:


    Advertisement




    Bwin.com Наш сайт - официальный партнер букмекерской конторы Bwin.com

    футболисты футболисты футболисты футболисты футболисты


    Глава 2

    На земле и в небе

    Если многие мальчики катали по полу свои детские вагончики шотландского экспресса, то я с игрушечной лошадкой перелетал над «Бечерсом», подходил к «Валентайну», брал «Чейер» и преодолевал «Кэнел‑Терн». Названия препятствий на ипподроме Эйнтри в Ливерпуле звучали для меня песней, призывным гимном, манящей тайной, и чары, которыми они околдовали меня в детстве, так никогда и не прошли. Сейчас, когда я знаю каждое из них, как собственную руку, и храню сотни воспоминаний об опасностях и победах в любую погоду и в любое время года, их названия имеют надо мной еще более сильную и возбуждающую власть. Они стоят у меня перед глазами, и я вспоминаю их с невыразимым наслаждением.

    Если возможно унаследовать такое неуловимое свойство, как желание быть жокеем, то я унаследовал его. Мой отец был жокеем, и отец моего отца был жокеем.

    Мой дед, Уилли Фрэнсис, и его сводный брат, Роберт Харриес, считались лучшими наездниками‑любителями своего поколения и с 1885 по 1905 год выигрывали все возможные соревнования и любительские стипль‑чезы в Юго‑Восточном Уэльсе. Роберт Харриес к тому же считался мастером по натаске охотничьих собак, и оба брата заполняли время между скачками охотой. Они полагали, что любое дело, не связанное с лошадьми, пустая трата времени.

    В расцвете сил артрит превратил Уилли Фрэнсиса в калеку, ему пришлось бросить скачки и работу на ферме. С тех пор он позволил жене взять в свои руки заботу о будущей карьере трех взрослых сыновей и младшей дочери. Из всех детей только отец сумел доказать матери, что лошади — это его жизнь. Она позволила ему поступить на работу в скаковые конюшни полковника Лорта Филлипса, потому что не понимала, что такая работа позволит ему участвовать в скачках в качестве любителя, и к тому же отец уж слишком донимал ее. В конюшни, которые славились тем, что подготовили знаменитого победителя Большого национального стипль‑чеза, отец пришел в шестнадцать лет. И вскоре полковник Лорт Филлипс взял для него лицензию на право участвовать в скачках как профессионал.

    Первые годы отец очень радовался своей работе и выиграл много заездов, но со временем стало очевидным, что до тех пор, пока он остается у полковника Филлипса, у него нет надежды стать кем‑то большим, чем жокеем для лошадей «второго сорта», потому что блестящий Тич Мэсон, ведущий жокей своего времени, постоянно работал для Лорта Филлипса.

    В 1914 году начавшаяся Первая мировая война положила конец этому тупиковому положению, отца послали во Францию. К тому времени он уже тайком обручился с матерью, потому что ее отец не одобрял их союз. Он дал свое благословение только после того, как отец пообещал больше не участвовать в скачках. Мои родители поженились в 1915 году, в один из редких приездов отца домой.

    Неудивительно, что, выросший на рассказах о доблестях отца и деда и с их кровью в моих маленьких жилах, я с самого раннего детства вбил себе в голову, что буду только жокеем. С того дня, как я первый раз взобрался на спину осла, убеждение, что мое будущее предопределено, никогда не покидало меня. Я никому не рассказывал, что собираюсь участвовать в скачках, и даже не так уж много думал об этом, но, когда меня спрашивали, кем буду, когда вырасту, всегда отвечал: «Жокеем».

    Со временем выяснилось, что я как раз такой мелкий, какой нужен для гладких скачек. Мать и отец испытывали некоторое смущение: с одной стороны, они понимали, что преуспевающие жокеи зарабатывают хорошие деньги, с другой — им хотелось, чтобы сын был человеком нормального роста, и мысль о том, что мне придется пойти в ученики, не казалась привлекательной.

    Друг нашего дома, Герберт Рич, который занимался охотой, разведением и тренировкой лошадей, настойчиво убеждал отца послать меня в Эпсом к Стенли Вуттону, умевшему делать из учеников первоклассных жокеев.

    Герберт Рич, с интересом наблюдавший за моей маленькой персоной, как‑то раз обернулся к отцу и сказал:

    — Ему надо давать джин, дружище, давайте ему джин. Тогда он не будет расти.

    Мама давала мне молоко, и будто в Алисином Зазеркалье я вдруг начал расти с непостижимой скоростью и скоро вымахал в долговязого детину, совершенно не подходившего и слишком тяжелого для гладких скачек. Но мое превращение никого особенно не огорчило, потому что для стипль‑чеза, о котором я мечтал в глубине души, рост не имел значения. Меньше чем за четыре года я вырос на восемнадцать дюймов, а потом продолжал расти, но уже не так, как грибы после дождя.

    Оставив школу, я превратился в своего рода продолжение отца. Когда он хотел побывать сразу в двух местах или работать одновременно с двумя лошадьми, то своим вторым "Я" делал меня. Начав с семи лет, я по‑прежнему объезжал и тренировал лошадей в хозяйстве Смита, участвовал в охоте и показывал на выставках десятки и десятки лошадей. Зимой мы охотились иногда по четыре дня в неделю, а по пятницам ездили по делам в город или к фермерам.

    Многие покупатели гунтеров жили далеко, и, если они хотели рано утром посмотреть, как лошадь ведет себя на охоте в отъезжем поле, ее приходилось привозить накануне.

    — Я пришлю к вам с лошадью сына, — привычно говорил в таких случаях отец.

    Меня всегда радовали эти путешествия. Мы погружали в фургон обычно двух лошадей, чтобы покупатель мог выбрать, а сами вдвоем с конюхом садились рядом с водителем. И меня никогда не тревожила мысль, что кто‑то может подумать, будто я в свои пятнадцать лет слишком молод для такой работы.

    Когда мы приезжали в дом покупателя, я по очереди показывал ему обоих животных, а утром, взяв собак, мы выезжали в поле. Если было две лошади, на одной ехал я, а на другой покупатель, потом мы обменивались лошадьми, с тем чтобы он мог видеть обоих гунтеров в действии и определить, какой из них ему больше подходит.

    Тот, которого покупатель выбирал, оставался у него, а я возвращался домой со второй лошадью.

    Таким образом я охотился во многих районах Уэльса, но больше всего мне нравился Мейнелл, но не потому, что там лучше охота, а потому, что там маленькие поля и много высоких заборов, и пока мы развлекались, перепрыгивая через них, лисы жили немножко дольше.

    Окончательно распрощавшись со школой, я попросил отца помочь мне найти работу где‑нибудь в скаковых конюшнях в качестве младшего помощника, с тем чтобы я мог начать участвовать в скачках как жокей‑любитель. Маме очень не понравились мои планы, да и отец отнесся к ним без энтузиазма, но согласился поехать со мной к своему другу, Гуинну Эвансу, с которым они вместе росли, когда жили в Южном Уэльсе. Гуинн Эванс тогда тренировал лошадей для мистера Рэнка.

    День, проведенный там, убедил меня даже больше, чем скачки, что я сделал правильный выбор и ничего другого мне в жизни не надо. Но мистер Эванс сказал, что он возьмет меня не раньше чем через год.

    — Ты еще слишком молод, — решил он. — Приезжай, когда тебе исполнится семнадцать.

    Итак, исполнение мечты откладывалось на целый год, и это, конечно, огорчало, но его обещание взять меня казалось светом в конце туннеля. В шестнадцать лет год — невероятно долгий срок, и когда я ехал домой рядом с отцом, то мрачно размышлял о том, что этот год никогда не кончится.

    И в каком‑то смысле он, действительно, никогда не кончился.

    Прошло шесть месяцев, и я продолжал строить планы, говоря себе: «В будущем году в это время...» Я жил точно отложенной жизнью, а мама и отец постепенно привыкали к мысли, что я уеду из дома. И вдруг в один день все рухнуло: Гуинн Эванс умер. Он погиб в автомобильной катастрофе.

    Месяц или два спустя отец написал Ивору Энтони, которого тоже знал с детства и с которым вместе участвовал в соревнованиях как жокей, не нужен ли ему младший помощник. Ответ Ивора Энтони, тренера двух победителей Большого национального стипль‑чеза, снова вселил в меня надежду. Он сообщал, что в данный момент у него нет вакансии, потому что с ним работают два помощника, но один из них, который сейчас участвует в скачках как любитель, скоро перейдет в профессионалы, и, когда это случится, он охотно возьмет меня.

    Мне пришлось удовлетвориться таким неопределенным обещанием и бесконечным ожиданием, хотя отец написал еще двум друзьям. Ответ пришел такой же: «Он слишком молод. Ему всего шестнадцать, впереди еще много‑много времени».

    Я считал величайшей глупостью, что мой возраст имеет такое значение, потому что чувствовал себя и умственно и физически взрослым и полагал, что ни в семнадцать, ни в восемнадцать, ни в девятнадцать больших изменений во мне не произойдет. А между тем уходил месяц за месяцем, и в моей жизни ничего не прояснялось.

    Как раз в это время отец и мама наконец приняли решение оставить Смита и начать свое дело. Долгие годы они обсуждали возможность иметь собственную конюшню, но неизвестность останавливала их. Не так‑то просто для мужчины рискнуть всем семейным капиталом ради личной независимости, тем более если у него интересная и надежная работа. Насколько я помню, у этой работы был только один минус — она не очень хорошо оплачивалась. Наконец мама приняла решение и всерьез взялась за поиски подходящего дома, куда бы мы могли переехать. Она нашла в Имбруке идеальный, большой, удобный дом в викторианском стиле с хорошим конным двором и двадцатью пятью боксами для лошадей.

    Мы переехали туда в начале 1938 года, и теперь для меня стало невозможным бросить отца и участвовать в скачках, даже если бы кто‑нибудь и взял меня. Только теперь я начал работать по‑настоящему, стараясь помочь отцу добиться успеха в его новом бизнесе. А прошлые десять лет казались всего лишь игрой.

    По сравнению с хозяйством Смита в Холипорте конюшня в Имбруке была маленькой, но она тоже почти сразу же превратилась в процветающий бизнес. Краеугольным камнем и главной опорой предприятия стала мама. Она управляла большим домом, подбадривала всех нас, и ее здравый смысл служил гарантией благосостояния семьи.

    С тех пор как я себя помню, мама всегда интересовалась антикварной мебелью, отчего мужская половина семьи испытывала одни неудобства.

    — Дик, — кричала она, бывало, в окно, — иди помоги отцу с этим комодом.

    Я приходил и находил отца, пытавшегося поднять огромный комод с десятком ящиков, который долгие месяцы мирно стоял в холле. После получасовых непомерных усилий нам наконец удавалось втащить его на второй этаж и поставить на новое место в соответствии с маминым планом. Пока мы вытирали пот и поглаживали натруженные мышцы, мама с разных позиций разглядывала комод.

    — Нет, — наконец принимала она решение, — здесь он вообще не смотрится. Пожалуй, его лучше снова поставить в холл.

    Такие перестановки случались довольно часто, отец, брат, дяди и я постепенно стали специалистами по перетаскиванию мебели.

    У мамы было хобби — участие в аукционах по распродаже имущества отдаленных заброшенных ферм. Она даже выдвинула теорию, что сокровища надо искать там, где люди жили столетиями, и что фермеры, владеющие ими, не понимают их ценности. У нее был глаз, как у опытного антиквара, и время от времени, приезжая в гости к родителям, я находил маму, любовно разглядывавшую какое‑то раскрашенное чудовище, которое я бы без сомнений бросил в огонь.

    — Восемнадцатый век, — удовлетворенно говорила она. Или: — Под этой краской красное дерево. — Краска с чудовища соскабливалась, и оно превращалось в изящный стул, или стол, или полку. Мама, наверно, могла бы рассказать о каждом предмете, найденном ею, столько же, сколько отец о лошади. Она часто показывала мне, как новые ножки или спинка, которые пришлось заменить, вернули, к примеру, стулу первоначальный вид. Мама любила повторять, мол, и у лошади, и у стула должны быть красиво очерченные ноги, чтобы человеку приятно было на них сидеть.

    Размеры и количество комнат в новом доме приводили маму в восторг и вдохновляли на постоянный поиск сокровищ, которыми она постепенно заполнила и первый и второй этаж. Ее способность чувствовать красоту старинных вещей была хорошо известна в торговых кругах, и один лондонский магазин просил ее приезжать раз в неделю и оформлять витрину антикварного отдела. Мама бы, конечно, с радостью приняла это предложение, но ее неустойчивое здоровье не позволяло надеяться, что каждый понедельник она будет в хорошей форме.

    Мы так быстро и комфортабельно устроились в Имбруке, что меньше чем через год я снова начал мечтать о скачках. Конечно, я не мог оставить отца одного и постоянно участвовать в стипль‑чезах, но время от времени мог ездить на другой вид скачек, «пойнт‑ту‑пойнтс». Трудность заключалась в том, что лошади недавно поселились в нашей конюшне и не прошли хорошей тренировки, они еще не созрели для скачек, даже если бы отец согласился рискнуть их драгоценными шеями ради моего удовольствия. Оставалась только одна надежда: кто‑нибудь из друзей пригласит меня поработать на скачках с его лошадью, но, естественно, владельцы приглашали не меня, а жокея, который уже работал для них раньше.

    К моей великой радости, осенью 1938 года известный торговец скаковыми лошадьми Оливер Диксон, друг семьи, попросил меня следующей весной поработать для него в скачках «пойнт‑ту‑пойнтс». Всю зиму я ездил на тренировки с его лошадьми, но, когда подошло время первой «пойнт‑ту‑пойнтс», Оливер Диксон умер.

    Глубоко разочарованный, опять я смотрел на скачки всего лишь как зритель, меня так мучили зависть и желание участвовать самому, что я даже не получат удовольствия, наблюдая за прекрасными лошадьми и отличными жокеями.

    Потом началась война. И по мере того, как нарастали военные действия, приходили в упадок охота и скачки, на следующий год вообще отменили «пойнт‑ту‑пойнтс». Начал сокращаться и бизнес отца, при таком неопределенном будущем редко кто покупал лошадей, и с каждым месяцем дома для меня становилось все меньше и меньше работы.

    В начале 1940 года я сказал отцу и маме, что собираюсь поступить в кавалерию. Поехал на мобилизационный пункт и с большим разочарованием обнаружил, что кавалерия во мне не нуждается. Я‑то предполагал, что, вступив в кавалерию, буду ждать, пока подойдет очередь призыва моей возрастной группы, и надеяться на удачу.

    Отвергнутым вернувшись домой, я написал в Эдинбург друзьям, служившим в шотландской гвардии, и попросил их помощи. Несколько дней спустя я снова явился на мобилизационный пункт с рекомендательными письмами и требованием отправить меня с первым же поездом в Эдинбург на казенный счет и при полной экипировке.

    Мои рекомендательные письма не произвели на офицера, проводившего мобилизацию, никакого впечатления, он был агрессивно настроен и предложил мне записаться помощником повара в пехоту. Я отверг его предложение и по холодному взгляду, которым он окинул меня, понял, что, пока он там сидит, мне не попасть в Эдинбург. Я вышел на улицу, ничего не добившись, и стоял на ступеньках, бездумно глядя на бледное солнце ранней весны, потом импульсивно снова вошел и сделал третью попытку. Я выбрал другого офицера за другим столом, но с таким же скучающим недружелюбным взглядом.

    — Я хочу летать, — заявил я.

    — Стрелок‑радист, — коротко бросил он. Это был не вопрос, а приказ.

    — Нет, летчик, — так же коротко возразил я.

    — Стрелок‑радист или наземные службы. Других мы не набираем.

    — Пилот, — не сдавался я.

    — Вы можете записаться по любой профессии, — еще более холодно проговорил он, — а когда приедете на место, вторично пройдете осмотр, и там решат.

    Я впервые столкнулся с грубой ложью, свойственной армии, и не понял, что это обман. Поверив офицеру, я записался как слесарь‑монтажник.

    Когда, прибыв в часть, я попытался поменять назначение, меня подняли на смех, как простофилю.

    — Вас прислали как слесаря, — сказали мне, — слесарем вы и останетесь.

    Так рядовой 922385 АС‑2 Фрэнсис Ричард стал слесарем‑монтажником.

    Регулярно каждый месяц я посылал прошение перевести меня в летную школу и регулярно каждый месяц не получал ответа. Я научился чистить, смазывать, разбирать и собирать мотор, заделывать пробоины, в каждом дюйме самолета и все равно ненавидел эту работу.

    Через год меня вызвали на собеседование и строго разъяснили, что, поскольку меня уже обучили одной профессии, нельзя напрасно тратить время и деньги страны на обучение другой. Я страстно возражал, что совсем не хотел учиться этой профессии и недоразумение произошло не по моей вине. Но меня не стали слушать и отправили назад в часть.

    Вскоре я совершил десятинедельное путешествие через Атлантический океан в Египет и провел два года, гоняясь по пустыне взад‑вперед за неприятелем. Когда армия наступала, мы шли следом к аэродромам, которые бомбили наши воздушные силы или взрывали отступавшие итальянцы. Когда армия отступала, мы шли следом к недавно восстановленным и действующим аэродромам, но, поскольку всю ночь нас бомбили, весь день мы проводили в узких траншеях, не имея возможности оценить удобства только что построенных казарм. После многодневных бомбежек мы взрывали на аэродромах то, что не могли забрать с собой, и снова спешили в восточном направлении, оставляя за собой все в таком же состоянии, в каком нашли, когда впервые заняли это летное поле.

    И при наступлении, и при отступлении мы с невероятной скоростью латали и штопали израненные тела приземлившихся самолетов и снова отправляли их в воздух. Я научился с закрытыми глазами находить муфту пропеллера и на всю жизнь возненавидел песок. И регулярно каждый месяц я посылал прошение отправить меня в летную школу.

    Каждые полгода меня вызывали на собеседование, но это была чистая формальность: у меня осталось впечатление, что армия испытывала дефицит в слесарях‑монтажниках, а не в пилотах.

    На собеседовании обязательно спрашивали, какое у меня хобби, потому что в анкете было предусмотрено несколько пустых строк для этой жизненно важной информации и офицер не мог оставить их незаполненными. И каждый раз я пытался придумать какое‑нибудь впечатляющее хобби, которое бы убедило начальство, что мои мозги созданы для пилотирования самолетов. Но ни воздушные змеи, ни рассматривание звезд, ни наблюдение за птицами ни на шаг не приблизили меня к штурвалу самолета. Очевидно, понимая, что терять нечего, я решил сказать правду.

    Седоватый майор, заглянув в бумаги, спросил:

    — Ну... м‑м‑м... Фрэнсис, какое у вас хобби?

    — Охота, стрельба и рыбная ловля, сэр, — бодро отрапортовал я.

    — Убирайтесь вон! — взорвался майор. — С меня хватит вашей наглости!

    Наверно, он был прав.

    Как бы то ни было, но через несколько дней всех перевели из пустыни в Каир, огни которого манили нас, будто бабочек. Получив разрешение, я автостопом побывал в Иерусалиме, Тель‑Авиве, Бейруте и Дамаске, но больше всего мне нравилось сидеть на берегу Нила.

    Однажды, когда нас несколько человек отправилось осматривать пирамиды, мы увидели запаршивевших верблюдов, выставивших к небу свои сверхчувствительные носы. Оказывается, их, как и ослов, мог нанять любой желающий. К верблюду полагался араб в грязном бурнусе, готовый помочь отважному путешественнику забраться в седловину меж двух горбов. Первые несколько ярдов араб бежал рядом, выкрикивая на совершенно непонятном местном языке советы сразу обоим: всаднику и верблюду.

    Заплатив положенные пиастры, каждый из нас выбрал себе верблюда, и мы отправились в путешествие по раскаленным пескам Египта. Как вид транспорта верблюд, пожалуй, самый неудобный из всех, известных мне. На нем трясет и укачивает, мотает и бросает из стороны в сторону. На обратном пути от его похожего на рысь шага я чуть не потерял сознания, потому что на корабле пустыни меня очень быстро начало тошнить. Господи, как мне хотелось спрятаться за чадрой от всего происходившего.

    Победив при Эль‑Аламейне, мы в третий раз пересекли Ливийскую пустыню. Немцы, отступая, взрывали все с большим педантизмом, чем итальянцы, и аэродромы наших Королевских военно‑воздушных сил стали совершенно неотличимы от остальной пустыни, разве что гигантские кратеры от бомб, руины зданий и обломки самолетов и грузовиков напоминали о погибшей цивилизации. Как и прежде, мы устраивали привалы среди камней, но настроения нам это не портило: мы шли по знакомой дороге.

    Северо‑Африканская кампания подходила к концу (в начале 1943 года), мое тридцать седьмое прошение ждало отправки в мусорную корзину, и тут вдруг меня вызвал командир.

    — Фрэнсис, — сказал он, — кадровую группу главного штаба тошнит от вашего имени: каждый месяц они получают ваши прошения. Кадровики сдались. Вам приказано отправиться в Суэц и сесть на транспорт, идущий в Родезию.

    Когда я уже почти потерял надежду, мне наконец‑то разрешили изучить единственное, что я еще не знал о самолете: как на нем летать. Я уезжал из тускло‑коричневой грязной пустыни, едва ли бросив на нее прощальный взгляд.

    Когда я сел позади инструктора в открытую кабину самолета, то тут же снова начал радоваться жизни. Легкость, с какой наша маленькая машина отрывалась от земли, и воздух, свистевший вокруг головы, моментально развеяли в памяти годы тяжелой и грязной работы. И через десять летных часов, когда я поднялся в свой первый самостоятельный полет, радость и возбуждение переполняли меня. Я легко перешагнул ученическую стадию тревоги — сумею ли благополучно приземлиться, но зато еще раз убедился, что армейская жизнь лишает человека благословенного состояния — быть наедине с собой.

    На земле работать приходилось даже больше, чем раньше. Арифметика, которой я не научился в школе, отомстила мне, когда я принялся атаковать аэронавигацию. Совсем нелегко прокладывать маршрут к точке на воображаемой долготе, если человеку не хватает пальцев, чтобы произвести расчеты. Впервые в жизни каждый час заполняли лекции по метеорологии, сигнализации, теории полетов, аэронавигации и другим непостижимым наукам, но все же через год меня отправили обратно в Англию с дипломом летчика‑истребителя.

    Шла подготовка к открытию второго фронта в Европе, из Англии совершались рейды бомбардировщиков на города и позиции неприятеля. И первый боевой вылет на истребителе я сделал, сопровождая тяжелые машины в группе прикрытия. Но вскоре выяснилось, что истребителям не с кем бороться в воздухе. В схеме подготовки кадров случился прокол: выпустили на несколько тысяч больше летчиков‑истребителей, чем было нужно. Меня перевели в группу бомбардировщиков и пересадили в тяжелую машину, снабдив минимумом инструкций. Фактически меня и трех других пилотов использовали в качестве морских свинок: задача опыта заключалась в том, чтобы проверить, как быстро пилот истребителя может переквалифицироваться в пилота бомбардировщика. Но мне новая машина не понравилась.

    Фигуры высшего пилотажа на одномоторном самолете лежали в основе подготовки летчиков‑истребителей, и я всегда наслаждался легкостью и маневренностью маленькой машины, когда выполнял «бочку», скольжение на крыле или штопор. Управление бомбардировщиком «Веллингтон» не доставляло никакой радости. Он мне казался тяжелым и медленным, простейший поворот отнимал в три раза больше времени и усилий. Даже в самую холодную погоду я возвращался на своем «Веллингтоне» мокрый от напряжения.

    Много лет спустя старые усталые скакуны на трехмильном стипль‑чезе точно так же оттягивали руки, как и тяжелые бомбардировщики. И как ни странно, это сходство между разными типами лошадей и самолетов не осталось не замеченным в авиации. Когда я закончил свой первый часовой урок в воздухе, инструктор спросил, чем я занимался на гражданке. И я объяснил, что нигде не успел поработать, кроме как ездить верхом.

    — Прекрасно, — сказал он. — Мы уже давно открыли, что люди, которые умеют ездить верхом, быстро учатся летать. Тут, видно, дело в хороших руках. Для истребителя тоже нужны легкие руки. Управляйте машиной, будто лошадью, с нежностью и твердостью, и вы избежите многих ошибок.

    Отряд бомбардировщиков, к которому меня прикомандировали, совершал воздушные атаки на Европу, отвлекая внимание неприятеля от реальных целей главных бомбовых ударов. Когда наступили холода, меня послали на краткосрочные курсы, чтобы научиться летать на тяжелых транспортных планерах, на которых собирались перебросить нашу армию через Рейн. Приземление этих громоздких безмоторных летательных аппаратов превращалось в настоящую борьбу. В перерывах между полетами на безлюдных промерзших равнинах Родезии мы учились штурмовать позиции противника. Предполагалось, что, переправив и выгрузив солдат, пилоты планеров будут принимать участие в операции вместе с пехотой. Грубый и разочарованный в жизни старшина мучил и гонял нас с садистским удовольствием. Мы часто слышали его злорадные вопли:

    — В снег! На живот! Теперь ползете вперед сто ярдов. Враг следит за вами. Спрячьте ваши пылкие головы. Ниже! Еще ниже! — И он мрачно предсказывал, что не только мы будем убиты из‑за своей тупости, но и «настоящие» солдаты пострадают из‑за нас.

    Мне не казалась неизбежной перспектива проползти на животе всю Германию. И действительно, переправа через Рейн прошла легче, чем ожидали. На планеры понадобилось всего двадцать пилотов, а я был в списке двадцать вторым и вернулся на свой тяжелый «Веллингтон», теперь уже с удовольствием. Тут по крайней мере я был уверен, что он обязательно взлетит и с такой же непреложностью приземлится.

    Чем дальше война уходила в глубь Европы, тем меньше у нас было работы, поэтому мой экипаж и меня перевели в распоряжение береговой охраны, чтобы помогать конвоировать в британские порты военные и торговые корабли побежденной Германии. Мы работали в воздухе, почти как полицейские на оживленных перекрестках: следили за тем, чтобы корабли не набрели на минные поля, чтобы строго придерживались данного им курса и не вздумали свернуть в сторону. А это значит, долгие часы полетов над морем и полное безделье команды. Стрелок и бомбометатель читали журналы для мужчин, радист и штурман проверяли суда и устанавливали наше местонахождение, чтобы сообщить на базу. Меня они иначе не называли, как «шофер», и спрашивали, сколько часов солнечных ванн я принял. В кабине я обычно лежал на спине на своем сиденье, установив приборы на курс полета, и разглядывал облака в небе или случайный корабль в море. Но однажды, когда я, удобно устроившись на сиденье, о чем‑то мечтал, над нами пролетел самолет так близко, что если бы он выпустил шасси, они бы уперлись в нас. С тех пор я всегда сидел прямо и следил за тем, что происходит вокруг.

    Хотя обязанности воздушных полицейских закончились, мы продолжали ежедневно летать над Северным морем, но теперь со штурманами, которые закончили занятия на земле и проходили практику в воздухе. Мои обязанности заключались в том, чтобы летать с ними над морем и потом по курсу, установленному ими, возвращаться домой. Если они ошибались, то я сам находил дорогу на свой аэродром, не дай бог приземлиться на чужом. И поскольку тренировочные полеты обычно проходили ночью, а я учился аэронавигации в Родезии по Южному Кресту, то иногда мне приходилось нелегко. К счастью, я служил почти на всех аэродромах Великобритании и знал, как они выглядят с воздуха, поэтому ни разу не допустил такой ужасный промах, чтобы приземлиться на чужом поле.

    Если бы не было радиосвязи между самолетом и базой и системы радиосигналов, которые вели нас в дождливую погоду, огромное число ночных полетов, совершаемых британскими военно‑воздушными силами, стало бы невозможным. Потому что без такой помощи немыслимо было бы в покрытой мраком стране найти в безлунную ночь именно этот квадрат земли.

    После капитуляции Японии постепенно началась демобилизация. Но отец хотел, чтобы я вернулся домой как можно скорее, чтобы помогать ему. И я подал прошение о демобилизации по семейным обстоятельствам.

    Но у начальства были другие планы, и, чтобы мы не болтались без дела, пилотов и экипаж послали учиться летать на тяжелых четырехмоторных бомбардировщиках «Ланкастер». Я сидел рядом с инструктором и беспомощно глядел на ряды и ряды ничего не говорящих мне приборов, на контрольные кнопки и индикаторы поступления топлива и мечтал о том, чтобы провести последние недели в армии, летая на моей первой любви — легких и маневренных «Спитфайерах». Но мне пришлось летать на «Ланкастере». А потом началась демобилизация.

    И на первых легких истребителях, и на тяжелых бомбардировщиках меня никогда не покидало чувство волнующего наслаждения, когда нос самолета задирался вверх и мы отрывались от земли. Какое испытываешь удовлетворение, когда мотор работает на полную мощность, какую радость от долгих часов свободы, проводимых в небе!

    Поздней осенью 1945 года я поехал на свадьбу кузины Несты.

    Все в жизни пошло бы по‑другому, если бы я остался дома, а не сел с мамой в поезд, направлявшийся в Уэстон‑Сапер‑Мэйр. Но я сидел в купе, мысли мои еще оставались в кабине «Веллингтона», и мамины рассказы о родственниках, к которым мы ехали на свадьбу, едва доходили до моего сознания. Когда я смотрел в окно на мирный ландшафт Сомерсета, освещенный ласковым октябрьским солнцем, ничто не предвещало эмоционального смерча, который поджидал меня.



    букмекерство футболисты лучшая ставка футболисты одинар ординар экспресс система букмекерские конторы ставка у букмекера

    Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи на свой счет от 70 до 150 Евро! ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
    Переведите деньги себе на счет.
    Сделать первую ставку на спорт, сыграть в покер или казино необходимо в течение 14 дней после регистрации.
    Вы можете получать призы от Bwin, фото которых Вы видите на сайте.
    Чем больше ставок - тем больше Вы получаете бонусных денег себе на счет!
    Баннеры для перехода (казино, покер, букмекер) и регистрации, получения бонусных денег и подарков после Вашей первой ставки:


    Advertisement




    Bwin.com Наш сайт - официальный партнер букмекерской конторы Bwin.com

    футболисты футболисты футболисты футболисты футболисты


    Тетя, кузины и целая толпа родственников с охами и ахами встретили нас с мамой, и прошло довольно много времени, прежде чем я заметил маленькую застенчивую незнакомку, стоявшую в стороне от нашей семейной группы. Девушку в коричневом платье, с бледно‑золотистыми волосами.

    — Дик, ты, наверно, не знаком с Мери, — сказала тетя, — это подруга Несты, она приехала на свадьбу.

    Мери и я улыбнулись друг другу, и, к собственному удивлению, мы еще не сказали ни слова, как я подумал: «Это моя жена».

    Я никогда не верил в любовь с первого взгляда и до сих пор считаю, что это не самый разумный способ выбора спутника жизни. Но со мной так случилось. Пробежала искра, и наше будущее решил один взгляд.

    Глава 3

    По сигналу стартера

    Война изменила меня.

    Не очень оригинальное, но встревожившее меня открытие, которое я сделал через несколько месяцев после возвращения домой.

    Все военные годы отец сохранял лошадей в хорошем состоянии, с огромными трудностями добывая им корм и нанимая всего лишь одного конюха себе в помощь. И все ради одной цели: когда я вернусь домой, чтобы у меня было хорошо поставленное дело. Естественно, он и мама имели основания верить, что я приму на себя их заботы и возобновлю когда‑то процветавший бизнес. Все годы войны я не вспоминал о своем желании стать жокеем и почти убедил себя, что охота и показ лошадей на выставках тоже вполне приемлемое занятие.

    Я работал с утра до ночи, радуясь тому, что теперь отец может хоть чуть‑чуть отдохнуть. У нашего конюха‑ирландца, единственного, кого мы нанимали, тоже было слишком много работы, чтобы справляться в одиночку, и мне приходилось и чистить стойла, и подметать двор, и приводить в порядок сбрую, не говоря о том, что я объезжал и тренировал лошадей, которых отец покупал и продавал для охоты в отъезжем поле, и демонстрировал их на выставках. Кроме того, отец давал уроки верховой езды детям и держал двух‑трех лошадей на постое, которых надо было седлать, когда приезжали владельцы.

    Каждые две‑три недели приезжала Мери и проводила с нами субботу и воскресенье. Много лет спустя она рассказывала друзьям:

    — Наше ухаживание заключалось в том, что я стояла, прислонившись к притолоке в конюшне, а Дик вывозил из лошадиных боксов бесконечные тачки с навозом. А по воскресеньям, — добавляла она с усмешкой, — мы сидели в сбруйной, и Дик мыл и начищал грязную кожу.

    Но все же, когда выдавалась свободная суббота или воскресенье, я ездил к Дугласу, который тогда управлял поместьем мистера Виктора Денниса, и, к моему величайшему восторгу, тесть Дугласа два раза разрешил мне на его лошади участвовать в местных скачках «пойнт‑ту‑пойнтс».

    Хотя эти попытки не увенчались зримым успехом, Дуглас убедил мистера Денниса позволить мне работать с одной из его лошадей в «пойнт‑ту‑пойнтс». Несколько позже на этой же лошади я принял участие в охотничьем стипль‑чезе. Мое первое появление на настоящей скаковой дорожке, рад в этом признаться, прошло совершенно не замеченным публикой. Ничем не примечательное выступление, но когда, вернувшись домой, я носил сено или резал солому, мне было о чем подумать.

    Меня не раздражала нудная работа и отсутствие свободного времени, с детства я тяжело переносил безделье, мои беды начались с началом сезона выставок. До войны я всегда радовался бесконечным показам лошадей, которые приходились на мою долю, но теперь оказалось, что мне противно даже думать о них.

    Я видел мир другими глазами. Шесть лет прошли в понимании, что жизнь зависит от случая и каждая ее минута может быть последней. И теперь, когда двое мужчин обсуждали, какая из шести лошадей имеет лучший экстерьер, их мнение представлялось мне скорее смешным, чем важным.

    Там, где когда‑то я видел дружеское соперничество и добродушное соревнование, теперь мне открылись тщеславие, зависть и ревность. И по мере того, как продолжалась долгая летняя программа, от деревенских показов гунтеров до больших выставок графства, я все больше и больше убеждался, что не смогу провести остальную жизнь в мире выставок и купли‑продажи лошадей.

    Сейчас, когда я живу в безопасном отдалении от этого мира, от его политики и предрассудков, меня радуют встречи со старыми друзьями, если случайно и на короткое время я возвращаюсь в него. Последние несколько лет проводятся соревнования жокеев в Финмире, к которым мы все с радостью готовимся. Это веселое праздничное представление, которое приносит много удовольствия зрителям, ждущим, какие смешные дурачества предложат им жокеи.

    И обычно мы не обманываем их ожидания.

    На одном из таких соревнований мне досталась лошадь, страдавшая от хронической неспособности поднимать задние ноги. Мы прошли дистанцию, оставляя за собой поваленные ворота, бревна и кирпичи и набрав рекордное число штрафных очков. В другой раз я упал с лошади и вывихнул плечо: непристойные комментарии в адрес моего скакуна стали причиной неудачи. Каждого жокея на зеленом новичке или на плохой лошади, когда он проходил дистанцию, снося барьеры, теряя шляпу, хлыст, равновесие, репутацию и хладнокровие, зрители приветствовали взрывами хохота и насмешками.

    В последние годы меня несколько раз просили быть судьей в соревнованиях по классу гунтеров, и я всегда охотно соглашался, понимая, что меня нельзя обвинить в пристрастии, ведь лошади и владельцы мне совершенно незнакомы. Могут подвергнуть справедливому сомнению мои судейские способности, но никто не может сказать: «Естественно, он дал первое место лошади мистера имярек, ведь он сам и продал ее ему». Или: «Он присудил первую премию мистеру имярек только ради того, чтобы польстить судье на выставке „Бланк Шоу“, который тоже дал мистеру имярек первое место».

    В первое послевоенное лето мне не раз приходилось слышать подобного рода замечания, несправедливые и вызванные завистью и разочарованием, и мне стала невыносима эта затхлая атмосфера.

    Постепенно я пришел к заключению, что самый справедливый судья — это финишный столб: тот, кто пришел к нему первый, тот и победитель, и не о чем спорить.

    Желание быть жокеем становилось все сильнее и сильнее, и со временем ни о чем другом я не мог и думать. «Простор, — говорил я себе, галопируя по маленькому круглому полю, — скорость, — шептал я, медленно подавая лошадь вперед после прыжка, — выносливость», — вздыхал я, глядя на толстых охотников, подпрыгивавших на застоявшихся гунтерах рядом со мной.

    Конечно, теперь я понимаю, мое отношение к скачкам во многом было романтическим, но замену выставочных арен на паддоки ипподромов я воспринимал тогда как освобождение и самореализацию. Конечно, чем старше я становился, тем лучше представлял, что в каждой профессии придется переносить публичное унижение и личные страдания и что ни одно дело, построенное на конкуренции, не свободно от горьких и тоскливых сожалений об упущенных возможностях. Но несмотря на это, я всегда радовался, что наконец стал жокеем, и мог, не кривя душой, сказать, что в мире нет другой работы, которую бы я предпочел выполнять.

    Но как бы то ни было, к лету 1946 года я еще не нашел способа осуществить на практике свое единственное желание — участвовать в скачках. Кроме того, я хорошо помнил предвоенную неудачу, когда я так и не встретил тренера, готового взять меня.

    И снова я написал всем тренерам, которых знал сам или знали мои родители или даже едва знакомым, и получил в ответ вежливые отказы: ни у кого не было подходящей вакансии для совершенно неопытного жокея‑любителя. Вряд ли можно кого‑нибудь упрекнуть в моей неудаче.

    Мать и отец тоже не одобряли мое решение, но по разным причинам. Мама откровенно говорила, что она всегда будет беспокоиться за меня, и что я не представляю, как жесток мир скачек, и что ее единственное желание — видеть меня преуспевающим в бизнесе отца.

    Отец же считал, что жокей — очень ненадежная профессия, в которой мало шансов прилично зарабатывать, и что гораздо лучше, если бы я продолжил семейное предприятие. Это были правильные советы, но я не мог ими воспользоваться, хотя меня тоже тревожили трудности, и не только связанные с моей неопытностью.

    Мне было двадцать шесть лет, поздновато для профессии, в которой отставка в сорок неизбежна, потому что тело уже не способно с легкостью переносить постоянные ушибы и переломы. И кроме того, я не мог бы прожить без регулярной зарплаты, хотя бы и небольшой, это бы позволило мой скромный капитал использовать на расходы, связанные со скачками, и первое время оставаться жокеем‑любителем.

    Положение любителя давало начинающему так много преимуществ, что я даже и не помышлял взять лицензию и стать профессионалом. Хотя профессионал и может получить постоянную работу, но у него очень мало шансов часто участвовать в скачках и работать с лучшими лошадьми, потому что слишком много преуспевающих жокеев, которых тренеры и владельцы всегда предпочтут для фаворита. Одни жокеи начинают свою карьеру еще подростками как ученики на гладких скачках и, когда они становятся слишком тяжелыми для гладких, переходят на скачки с барьерами и стипль‑чезы, другие же начинают как любители. Вот этим вторым путем я и надеялся прийти в профессионалы.

    Месяц за месяцем проходил в постоянной смене надежды и разочарования, и наконец Дуглас, который старался помочь мне, сообщил, что Джордж Оуэн готов взять меня секретарем. Джордж Оуэн первоклассный жокей, выигравший в 1939 году Золотой кубок в Челтенхеме, сейчас занимался фермерством и тренировал лошадей, и у него не оставалось времени для необходимой работы с почтой и счетами.

    — Пусть Дик приедет, — сказал он Дугласу, показывая на горы счетов, нераспечатанных писем, календарей скачек и расписок, — и делает с этим, что захочет.

    Дик пришел в неописуемый восторг от открывшейся возможности.

    Как‑то раз до войны Джордж между двумя соревнованиями ночевал у нас, и я часто видел его на скачках, всегда восхищаясь его мастерством. Но, естественно, он меня не помнил и взял только по совету Дугласа, поэтому я страшно боялся разочаровать его в качестве секретаря или жокея, если вдруг он позволит мне принять участие в скачках на его лошади.

    Джордж согласился платить несколько фунтов в неделю, и мне предстояло жить в его доме как одному из членов семьи. Когда в конце концов все устроилось, я попрощался с по‑прежнему не одобрявшими мой отъезд родителями и ясным октябрьским полднем с чувством маленького мальчика, отправленного в новую школу, сел в поезд, увозивший меня в Чешир к неизвестному будущему.

    Теплое гостеприимство Джорджа и его жены Маргот быстро растопило мою скованность, и я скоро чувствовал себя как дома в дружной атмосфере семьи, где, кроме взрослых, были и маленькие девочки. В то время у Джорджа была молочная ферма в нескольких милях от Честера, и вечная суматоха на кухне и хлебосольство живо напоминали мне детство на ферме у деда.

    Родители, братья и сестры Джорджа жили совсем недалеко, немногим дальше жила и большая семья Маргот, все они и их друзья постоянно ездили друг к другу в гости или чтобы поиграть в карты. Эти люди, казалось, приняли как должное, что я стал членом семьи Джорджа, и приглашали меня к себе. Не прошло и нескольких недель, как я стал частью социального ландшафта и завел друзей на всю жизнь. На мой взгляд, Чешир одно из самых дружелюбных графств Британии: хотя я прожил там всего три года, но до сих пор в Чешире у меня больше знакомых, чем в любом другом месте, и когда теперь приезжаю туда на соревнования, то чувствую себя как дома.

    Джордж ни капельки не преувеличивал, когда говорил, что все документы у него в беспорядке. Разобрав завалы бумаг на его письменном столе, я обнаружил, что он почти полгода не посылал владельцам счета за тренировку лошадей. Сам он платил по счетам страховой компании, торговцев фуражом, кузнецов, шорников, но не вел никакого учета, и когда я рассортировал их, выяснилось, что многие счета утеряны.

    Я уселся за работу, чтобы навести порядок в этой страшной неразберихе. Сначала изучил отчеты о скачках, чтобы узнать, чью лошадь возили на ипподром, куда и когда нанимали для этого транспорт, какому владельцу послать соответствующий счет. Потом я принялся за счета кузнецов, из которых вообще было непонятно, какую лошадь и сколько раз пришлось подковывать. Поэтому я объединил все счета кузнецов и разложил сумму на число лошадей в конюшне, чтобы каждый владелец заплатил свою долю. Рассчитать тренерский гонорар не составило бы труда, если бы Джордж отмечал, когда поступила новая лошадь и какую забрали. Но, судя по тому, что ни один владелец не пожаловался на чрезмерную сумму, видимо, они тоже не затрудняли свою память учетом.

    Только через несколько недель, когда я завел для каждого владельца отдельную папку и вписал туда все расходы, связанные с его лошадью, мне вдруг открылось, что нет счетов от ветеринара. Нельзя же поверить, что лошади Джорджа такие исключительно сильные и здоровые, что за полгода ни одна не натерла себя волдырь, не поцарапалась и ни разу не кашлянула. Я спросил, не хранит ли Джордж счета от ветеринара отдельно, надеясь получить маленькую аккуратную папочку.

    — Счета? — искренне удивился Джордж. — Бобби О'Нейл, насколько я знаю, ни разу в жизни не посылал счета. — И вправду, за те три года, что я работал у Джорджа, не пришел ни один счет.

    Бобби, беспечный ирландец, никогда не утруждал себя ведением какого‑нибудь учета, ни он, ни Джордж не помнили, сколько раз Бобби осматривал лошадей, и мои постоянные вопросы так наскучили ему, что он тоже решил взять себе секретаря.

    Когда наконец я разнес все счета по колонкам в папках владельцев, то начал складывать. Результат вышел пугающим. Я был уверен, что допустил какую‑то принципиальную ошибку, потому что, сложив все расходы Джорджа за те же месяцы, первый раз столкнулся лицом к лицу с печальной истиной, что тренерская работа, как и преступление, не оплачивается. Расходы Джорджа оказались больше, чем деньги, которые предстояло получить по приведенным в порядок счетам.

    Но убытки, какие он понес после полугода такой тяжелой работы, совершенно не огорчили Джорджа.

    — Я восполню их доходом от фермы, — успокаивал он меня. — И к тому же заплачу чуть меньший налог.

    Мне же казалось совершенно неправильным, что работа, к которой Джордж относился так серьезно и ставил на первое место по сравнению с фермерской, превращалась в дорогостоящее хобби. И я добавил в счета, которые собирался послать владельцам, еще один пункт, назвав его «аптека». И в каждом счете я все время чуть‑чуть увеличивал расход по этому пункту, пока не были покрыты убытки.

    После моего нововведения слово «аптека» стало для Джорджа символом платежеспособности. А я ждал, не удивится ли кто‑то из владельцев количеством пилюль, мазей и дезинфицирующих средств, потребовавшихся его лошади.

    Я ехал к Джорджу, понимая, что он позволит мне участвовать в скачках на одной из своих лошадей, если владелец не будет возражать против начинающего жокея, но не ожидал, что это случится так скоро. Я прожил в Чешире всего неделю, когда Джордж сказал, что через несколько дней я могу поехать в Вур на стипль‑чез новичков.

    — Лошадь принадлежит моему другу, — сказал Джордж, — и она никогда не участвовала в скачках.

    Я тоже никогда не участвовал в скачках вместе с профессиональными жокеями и подумал, что сочетание неопытной лошади и неопытного всадника на очень трудной дистанции стипль‑чеза должно быть леденящим душу зрелищем, и хотя у меня от страха холодела спина, но я не отказался от представившейся возможности.

    — Как ее зовут? — спросил я.

    — Русский Герой, — ответил Джордж.

    Каждое утро я выезжал с лошадьми на тренировки, галопировал с ними и учил преодолевать заборы и препятствия, но в последние несколько дней перед стипль‑чезом все внимание уделял крупному гнедому, с которым мне предстояло работать в Вуре. Как мне сказали, он уже участвовал в нескольких скачках «пойнт‑ту‑пойнтс», но без успеха, и раза два упал.

    И вот наконец наступил великий день. Странная застенчивость сковала меня. Поняв мое состояние, Джордж привел меня в раздевалку, показал на незаметный угол и познакомил с гардеробщиком, который должен был ссудить мне форму. Убедившись, что у гардеробщика есть подходящие бриджи и шлем, я пошел осмотреть маршрут.

    Став жокеем, я прошел в первые два года десятки миль, изучая маршрут, на котором предстояло работать, буквально ощупывая почву, где лошадь начинает прыжок и где приземлится, запоминая, какую дорогу надо выбрать на развилке. Во время заезда можно избежать многих неприятностей, уверенно зная дорогу, потому что здесь нельзя попытаться срезать угол и сэкономить несколько ярдов: дистанция будет не засчитана.

    Я хорошо запомнил это правило несколько месяцев спустя. Меня насмешил вопрос моего соперника на фаворите, который спрашивал, где старт заезда на две с половиной мили, и я поделился с Джорджем услышанным. Тот сразу же посоветовал:

    — Пусти его первым, он может сбиться с маршрута. Раз он спрашивал, где старт, наверно, он не прошел дистанцию пешком.

    Я воспринял совет Джорджа как шутку, но, к моему удивлению, именно так и случилось. Когда мы подошли к пункту, где дорога разделялась на скаковую дорожку и дистанцию стипль‑чеза, всадник впереди в нерешительности притормозил, не зная, какую выбрать. И выбрал неправильную. Он понял свою ошибку, когда подошел к барьеру, которого не должно быть в стипль‑чезе, но, пока он вернулся на правильный маршрут, я уже уверенно лидировал и выиграл этот заезд.

    Я так сочувствовал своему сопернику, которому пришлось выслушать нелестные замечания по крайней мере половины зрителей, а потом еще объясняться с тренером и владельцем, что дал себе слово: прежде чем становиться на старт — всегда изучать маршрут.

    Осмотрев скаковую дорожку, я вернулся в раздевалку, переоделся, взвесился и, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным, будто это для меня повседневное дело, сидел, ожидая, когда наступит время идти в паддок. Прозвучал гонг. На парадном круге Джордж подставил руку, чтобы я поднялся в седло, дал несколько ободряющих советов, и мы заняли место на старте.

    Мне доставило бы большое удовольствие сказать, что я выиграл свой первый заезд. Но на самом деле я не выиграл. Русский Герой и я спокойно прошли дистанцию, наверно, каждый из нас был сосредоточен на том, чтобы благополучно прийти к финишу и не опозориться, и так же спокойно, четвертыми, мы пересекли заветную линию.

    Видимо, это выступление не показалось Джорджу совсем безнадежным, потому что потом он часто просил меня работать с его лошадьми, но, конечно, только в тех случаях, когда от скакуна многого не ожидали. Владельцы тоже не возражали против меня, если у их лошади явно не было шансов выиграть скачку, но если был хоть один шанс, что лошадь победит, они всегда приглашали опытного жокея. К примеру. Русский Герой так хорошо показал себя в первом заезде со мной, что Джордж решил, что гнедой может победить в Бирмингеме. Там с ним работал Джек Биссл, и они выиграли.

    Хотя я прекрасно понимал чувства владельцев, но не мог удержаться от желания работать и выигрывать с теми лошадьми, которых я «выводил в свет» и школил в их первых скачках. И я надеялся, что такой день придет. А тем временем набирался опыта и овладевал искусством управления лошадью на трудной дистанции. Хотя я редко приходил к финишу в первой тройке, зато научился определять темп скачки, понимал, какая из лошадей пройдет хорошо, и я уже умел воспользоваться открывшимся пространством между лошадьми, чтобы вырваться вперед на корпус.

    Многие люди старались помочь мне и делились тем, что знали сами. Даже гардеробщики в раздевалке рассказывали, что слышали о состоянии почвы или об изменении плотности барьеров.

    Когда я начинал, еще работал Джек Моулони, знаменитый жокей, перед войной три раза приходивший вторым в Большом национальном стипль‑чезе. Он был особенно внимателен ко мне. Если мы участвовали в одном заезде и перед стартом объезжали парадный круг, он никогда не упускал случая дать полезный совет.

    — Солнце отбрасывает неудобную тень перед барьером, — однажды заметил Джек. — Не торопитесь, когда подойдете к нему.

    — Не прыгайте через ров с водой посередине, держитесь сбоку, — посоветовал он в другой раз. — В прошлом заезде там сильно смяли борт при приземлении.

    Как‑то, когда мы выстроились в линию для представления лошадей и я вертелся, стараясь всех разглядеть, Джек сказал:

    — Не думайте о других. Следите за рукой стартера. Когда он опустит руку к рычагу, который управляет стартовой лентой, вырывайтесь вперед. Не ждите, пока лента взовьется.

    Я воспользовался этим советом, и взлетающий старт позволил мне вырваться в поле впереди других. Потом я всегда старался делать так, но после одного печального дня с большой осторожностью. Джо Мерфи на секунду раньше вырвался вперед, стартовая лента обхватила ему рот, он упал и потерял четыре зуба.

    Большинство жокеев — люди не болтливые, хотя по‑своему и дружески настроенные. Всего один или два из них нечестно воспользовались моей неопытностью. Один раз колено у меня взлетело выше бедра, когда сосед сильно толкнул, чтобы я потерял равновесие, и в другой — меня так далеко оттерли на край неогороженной скаковой дорожки, что у лошади не осталось пространства для прыжка. Но такие случаи совсем не типичны, и в наши дни мне не приходилось наблюдать явные грубости во время соревнований.

    Во время моей первой зимы с Джорджем, долгой, очень холодной и полной надежд, он продал ферму и купил более просторную конюшню. Снег и лед на дорогах превратили перевозку лошадей в довольно рискованное предприятие, но мы справились, постепенно обустраивались на новом месте и ждали теплых дней.

    Сезон скачек гунтеров приближался, и я надеялся, что наконец и мне удастся победить. Прошло уже пять месяцев после первого выступления с Русским Героем, и я немножко приуныл, потому что зримого успеха за этот период так и не добился.

    Наступили теплые дни, снова начались скачки, неделя проходила за неделей, я работал с плохими лошадьми, новичками или старыми усталыми скакунами, и ни одной победы не было на моем счету. К примеру, каурая кобыла с ужасным характером терялась каждое утро, потому что совершенно не чувствовала направления, и дико неслась в ту сторону, куда смотрела ее голова. Естественно, с ней работал я, и если удавалось пройти всю дистанцию, это считалось достижением.

    Черная полоса в моей жизни окончилась на вторых весенних соревнованиях в Бангер‑он‑Ди.

    Джордж тренировал лошадь по имени Уиренбери Тайгер, и поскольку считал ее фаворитом и надеялся, что она выиграет, то решил пригласить работать с ней Микки Моусли, известного в Чешире наездника. А тот как раз недавно получил травму и не вставал с постели. Тогда Джордж обратился к Дику Блеку, ведущему жокею‑любителю, но тот тоже отказался, объяснив, что ему слишком далеко ехать ради одного заезда. Джорджу так и не удалось найти никого из тех, кого бы он хотел. И в конце концов он решил, что с Уиренбери Тайгером придется работать мне.

    Видимо, Джордж сомневался в моем умении, но сам я был в восторге. Старина Уиренбери Тайгер и не подозревал, как много значит для меня победа, но вел себя прекрасно, не сделал ни одной ошибки, и мы уверенно пришли первыми.

    В тот же день после обеда мне предстояло работать на стипль‑чезе новичков с лошадью по имени Блитц Бой. Мы с ним уже раза три‑четыре участвовали в соревнованиях, и с огорчительной регулярностью он спотыкался на каждом барьере.

    К моему облегчению и радости, видимо, вдохновленный моей первой победой, Блитц Бой с легкостью преодолел все препятствия, и мы с ним в этот раз тоже пришли первыми.

    Странное дело удача. В остающиеся недели сезона успех не оставлял меня. Я выиграл еще семь скачек и в списке из девяти лучших жокеев‑любителей перебрался в середину.

    В последний день сезона шел дождь. Мне предстояло работать в Ньюпорте с тремя хорошими лошадьми. Мери приехала со мной на скачки и сидела среди зрителей. Мы поженились всего неделю назад, и мне очень хотелось, чтобы у нее остался в памяти этот день.

    И он остался.

    Мои надежды вместе со мной рухнули под копыта лошади почти у самого финиша. Скакун, с которым я работал, поднялся, галопом понесся к соседствовавшей с ипподромом реке и там поплыл навстречу сильному течению. А я со сломанной ключицей остался лежать на земле под бесконечным дождем.

    Лето в тот год, когда мы с Мери поженились, стояло удивительно жаркое, и в августе снова наступил сезон скачек.

    Соревнования в Девоне всегда очень заманчивы. Девоншир так далеко от дома, что там приходится жить несколько дней, и это отличное оправдание неожиданному отдыху у моря. В Девоне такая атмосфера, будто дети после каникул первый день пришли в школу. Друзья, не видавшиеся месяц или два, радостно приветствуют друг друга. Одни рассказывают об удовольствиях отдыха на Майорке или о трудностях овладения водными лыжами. А другие жалуются, что дожди (или засушливая погода) погубили урожай и что быть фермером совсем не такая счастливая доля.

    Джордж послал в Девон нескольких лошадей, с тем чтобы они пробыли там две‑три недели и участвовали в шести‑семи соревнованиях. Так он делал каждый год, но теперь я замещал его и наблюдал, чтобы все прошло хорошо. Для меня это была первая поездка на скачки в Девон, с тех пор прошло много лет, и за эти годы я побывал в Девоне, наверно, не меньше ста раз.

    Одна из лошадей, Ромпуорти, маленький компактный темно‑рыжий мерин, принадлежала мистеру Деннису, чьим поместьем в Северном Уэльсе управлял Дуглас. Ромпуорти на два года стал опорой моего существования как жокея, потому что мистер Деннис был так добр, что всегда приглашал меня работать с этим мерином, а не искал кого‑то лучшего. Правда, мы с Ромпуорти выиграли тринадцать скачек, и я его очень любил.

    У мерина были свои пристрастия. Он предпочитал идти с левой стороны дорожки и лучше прыгал, если представлялась возможность взять барьер с левой стороны. Он терпеть не мог хлыст и становился совершенно неуправляемым, даже если плеть только свистела у него над носом. Зимой он выглядел лохматым и неаккуратным, но такой вид отнюдь не служил показателем его истинных достоинств, так и людям часто не знаешь цены, пока не увидишь их в деле. Ромпуорти был надежной и мудрой лошадью и всегда побеждал, но только на твердой земле. Правда, один раз, к моему удивлению, он выиграл на расползшейся от дождя дорожке.

    Мистер Деннис гордился мною так же, как и своей лошадью. И если Ромпуорти или другие его скакуны участвовали в соревнованиях далеко от Чешира, он брал Мери и меня в свою машину, и вместе с миссис Деннис мы останавливались на два‑три дня где‑нибудь поблизости от ипподрома. Суббота и воскресенье проходили шумно и весело, потому что мистер Деннис был очень остроумным человеком с прекрасным чувством юмора, и его совершенно не беспокоило, что подумают о нем другие.

    Как‑то в дождливую пятницу он привез нас в Ротбери, и там несколько часов мы сопровождали его по всем подпольным коптильням, о которых он слышал. После двух бутылок виски, опорожненных местными глотками, и долгого ночного путешествия по подозрительным лавчонкам мы возвращались домой с добычей, везя в машине, будто слиток золота, пересушенный и задымленный свиной окорок. Конечно, мистеру Деннису нужны были приключения, а не ветчина. Ведь он владел пятью свиными фермами и вряд ли когда‑нибудь считал, сколько у него свиней.

    Едва ли будет правильным сказать, что наступил день соревнований в Ротбери. Потому что в тот день так и не рассвело: темные дождевые облака почти что упирались в голову, и к полудню маленький ипподром, расположенный на холмах, превратился в болото.

    Одна худощавая пожилая леди нашла спасение от дождя в баре, где проводила время, дегустируя все сорта спиртного. Жокеи буквально окаменели, когда она внезапно появилась на пороге раздевалки, длинного деревянного строения, и спросила, где тут женская комната. Не ожидая ответа, леди спокойно прошла мимо онемевших парней, волоча за собой мокрый зонт. Ее будто совсем не смущал вид в разной степени раздетых мужчин, выстроившихся в два ряда с открытыми ртами. Она прошла прямо в умывальную в дальнем конце длинного прохода, чуть позже вышла и снова отправилась под дождь.

    Мы еще хохотали, когда пожилая леди вновь появилась на пороге, прошла прямо в умывальную и через минуту вышла, волоча зонт.

    — Я забыла зонт, — спокойно сказала она.

    Мы не приняли ее объяснения, мол, она вернулась по забывчивости, потому что леди по‑прежнему будто и не замечала нашей наготы.

    Второй сезон я жил у Джорджа и регулярно работал почти со всеми его лошадьми, потому что владельцы, вероятно, были довольны мною, и у меня постепенно накапливался большой опыт. После Девоншира перед мартовскими Большими национальными соревнованиями в Челтенхеме я провел более сотни скачек, и, наверно, только четыре профессиональных жокея работали с таким же количеством лошадей, как я.

    Мы с Русским Героем победили в Гайдок‑Парке и в Лестере, и несколько его соседей по конюшне также с успехом провели свои заезды. Один из них, по имени Салмон Ринаун, скачку в Гайдоке начал фаворитом, но, сделав грубую ошибку у второго препятствия, отстал на добрых двадцать корпусов. Ему все же удалось не упасть, мы продолжали заезд и подошли ко рву с водой намного позже остальных участников. Этот ров расположен у самых трибун, и Салмон Ринаун показал не очень довольным зрителем еще один акробатический трюк: прыгнув, он поскользнулся и, приземлившись, устроил чуть ли не маленький привал. Как бы то ни было, но он снова поднялся, мы преодолели еще один барьер и исчезли в туманной дали скаковой дорожки. Мне рассказывали, что зрители не поверили своим глазам, когда мы снова вынырнули из тумана, наверстав не меньше десяти корпусов. Это был интересный для меня случай, который до сих пор вызывает удивление, потому что впоследствии лошадь не показала никаких примечательных результатов.

    Я рассчитывал до конца сезона оставаться любителем и с восторгом принимал приглашения участвовать в самых престижных любительских стипль‑чезах, которых много в это время года. Но у стюардов (руководителей) Национального охотничьего комитета были другие планы. Когда я приехал в Челтенхем на любительские скачки, они вызвали меня к себе и дружески упрекнули, мол, я слишком много работаю без вознаграждения и, вероятно, отбираю лошадей у профессионалов, которые зависят от своего заработка. Собираюсь ли я и дальше участвовать в соревнованиях как любитель, спросили они, или же намерен стать профессионалом и наравне с остальными жокеями‑профессионалами отстаивать свое право работать с лошадьми?

    Я попросил разрешения закончить этот сезон как любитель, и сначала мне показалось, что стюарды готовы удовлетворить мою просьбу. Но потом они передумали и решили, что я должен стать профессионалом в конце этой недели.

    Мысль о том, что мне придется пропустить любительские соревнования в Сендауне и Ливерпуле, страшно огорчала меня. Но получилось так, что я все равно не смог бы в них участвовать, потому что еще раз сломал ключицу и провел первые три недели своей профессиональной карьеры, ни разу не сев в седло.

    Любительский статус очень хорошо послужил мне. Я приобрел известность как наездник, и меня охотно приглашали работать с лошадьми, потому что любителю не разрешается принимать никакого вознаграждения. Многие владельцы, лошадей которых тренировал Джордж, были фермерами, и для них гонорар жокею вдобавок к оплате тренера означал бы серьезный расход. И они радовались, что есть человек, который работает даром. Я, в свою очередь, готовясь стать профессионалом, считал удачей, что у меня есть возможность набираться опыта. Я рассматривал расходы (на дорогу, оплата гардеробщика, дорогие седла, бриджи, сапоги), которые мне приходилось делать, оставаясь любителем, как своего рода вложение капитала, фактически я покупал себе место в мире профессионалов.

    Когда я выигрывал скачку, владельцы лошадей испытывали некоторую неловкость из‑за моего статуса любителя. Им запрещалось правилами каким‑либо образом вознаградить меня или хотя бы оплатить дорогу (бензин, проезд в поезде). И многие из них считали, что просто сказать «Благодарю вас» совсем недостаточно. Поэтому вопреки правилам у меня собралась маленькая коллекция вересковых трубок, бутылок вина и фотографий в рамках, которую я очень ценю. Не говоря уже о том, сколько я съел торжественных обедов.

    Став профессионалом, я не скоро отделался от чувства неловкости, когда после заезда мне вручали конверт с деньгами.

    Пока я как зритель смотрел соревнования в Сендауне и Ливерпуле, ключица зажила. И наконец первый раз я вышел на старт как профессионал. Теперь на табло участников перед моим именем уже не стояло слово «мистер». Хорошо это или плохо, но я получил лицензию на всю жизнь. Теперь, если провалюсь как профессионал, то уже не имею права участвовать в любительских соревнованиях или в скачках «пойнт‑ту‑пойнтс».

    Многие считали, что когда я стану профессионалом, то не буду получать так много лошадей для работы, потому что владельцы найдут другого любителя, которому не надо платить. К счастью, владельцы, чьих лошадей тренировал Джордж, привыкли видеть меня на своих скакунах, и большинство из них решило не менять жокея. Поэтому оказалось, что у меня почти такой же напряженный календарь заездов, как и раньше.

    Сезон подходил к концу, и Джордж, как обычно, решил послать несколько лошадей на соревнования в Уитсане, и мы все радовались предстоящему празднику. Там всегда бывало очень весело, и я предпочитал Уитсан многим другим встречам. Мы устраивались где‑нибудь на берегу озера, расположенном недалеко от ипподрома, и ездили на скачки в моторных лодках.

    В Уитсане перед началом соревнований и после последнего заезда устраивали своеобразные игры. Кто‑то один пробегал мили и мили по окружающим холмам, волоча за собой мешок с семенами аниса, потом по следу пускали двадцать или больше собак, которые должны были найти его и вернуться назад. Побеждала собака, вернувшаяся первой. Когда вдали показывались бежавшие к дому собаки, их хозяева дули в свистки, подбадривая своих псов. Было так смешно, когда взрослые мужчины, красные от напряжения, раздували щеки и с шумом вдыхали воздух, но не издавали ни единого звука, потому что свист был такого высокого тона, что его не воспринимало ухо человека. Но почему‑то никто не сомневался, что собаки его слышат.

    И зрители, и хозяева соревнующихся псов приходили в страшное возбуждение, заключали пари, при проигрыше их ярость и отчаяние не знали границ. Нам рассказывали, что некоторые самые страстные игроки прятались среди холмов с ружьем и стреляли, чтобы сбить фаворита с пути. Но при нас такого подлого надувательства ни разу не было.

    Скачки здесь проходили в домашней неформальной обстановке и носили такой же ярмарочный характер, как и соревнования собак, пущенных по следу. Скаковая дорожка шла почти по правильному кругу, и букмекеры, участники скачек, владельцы, тренеры, зрители стояли на маленьких трибунах и видели все моменты соревнований. Прямо к середине круга, будто по диаметру, от маршрута скачек отходила ровная дорожка к финишу. В первой половине заезда ее закрывали веревкой, а перед последним кругом веревку убирали, чтобы открыть лошадям дорогу к финишу. Круг был такой маленький, что на дистанцию в милю его приходилось объезжать двенадцать раз.

    Однажды я там участвовал в стольких заездах, что совершенно потерял счет этим кругам. Я кружился и кружился на дистанции три мили с барьерами и решил, что уже пора заворачивать к финишу, но оказалось, что веревка еще не снята. Чувствуя себя абсолютным дураком, я отправился в очередной круг. Мое состояние передалось лошади, и мы пришли только вторыми. Но Джордж простил мне эту ошибку, потому что в тот день я уже выиграл для него две скачки и он знал по своим прежним дням, как обманчив маршрут на этом ипподроме.

    Этим последним заездом, когда я заблудился меж двух сосен, закончился сезон. День был исключительно жаркий и солнечный, настроение у всех прекрасное, оставалось только как следует отпраздновать завершение сезона. Организаторы встречи пригласили нас на прощание распить шампанское. Я выпил три бокала шампанского на голодный желудок, и холмы Ланкашира закружились вокруг меня.

    Я был счастлив.

    Глава 4

    Шапка красная. Рукава черные с золотом

    Телефонный звонок весенним вечером 1948 года полностью изменил приятную и привычную жизнь, которую я вел у Джорджа Оуэна. Звонил Гарри Боннер, друг отца, которого я знал с детства. Он спросил, не хочу ли я в следующем сезоне работать с лошадьми лорда Байстера. Его постоянный жокей Мартин Молоуни часто уезжал на скачки в Ирландию, где и жил, и лорд Байстер хотел иметь второго жокея, который заменял бы Мартина в дни, когда тот отсутствовал. Мистер Боннер, сосед и постоянный советчик лорда Байстера во всем, что касается чистокровных лошадей, назвал меня, и его предложение было принято.

    Я едва мог поверить своему счастью, Мери даже решила, что это шутка, когда узнала. Предложение означало, что мне предстоит работать с лучшими лошадьми Англии и участвовать в самых крупных соревнованиях, хотя я был еще совсем новичком. Носить жокейскую форму с цветами лорда Байстера считалось в мире скачек очень престижным и ко многому обязывало.

    Я спросил Джорджа, что делать, потому что мне не хотелось оставлять его, он так сердечно ко мне относился и дал такой хороший старт. Но Джордж ни минуты не колебался.

    — Нельзя отказываться от такого предложения, — сказал он. — Ведь это лучшее, что есть в мире скачек. Работай с лошадьми лорда Байстера, когда ты ему нужен, а в остальное время будешь работать с моими.

    Все устроилось, контракт был подписан, и мое сотрудничество с лордом Байстером закончилось только с его смертью. Я всегда считал большой честью работать с ним, с его уходом Национальный охотничий комитет потерял одного из своих величайших людей.

    В августе и сентябре лошади лорда Байстера не участвовали в скачках, и я, как обычно, поехал в Девон к Джорджу. Мистер и миссис Деннис привезли нас к себе, и мы остановились в Торке. В то лето там проходили соревнования яхт по программе Олимпийских игр. В море точками белели паруса, улицы города украшали разноцветные флаги и пестрые толпы людей. В нашем отеле жила канадская команда, и когда кто‑то спросил: «Кто выиграл?», мы назвали лошадь, а не яхту, потому что все наши мысли были на скачках, а не в море.

    Всю неделю мистер Деннис заряжал окружающих прекрасным настроением и неистощимым остроумием. Он всегда бывал центром группы смеющихся людей и старался, чтобы никто не чувствовал себя покинутым. Канадские яхтсмены не отходили от него, охотно рассказывая о своих заботах и успехах. Однажды он устроил прогулку на катере вокруг причаленных яхт и все время подгонял несчастного моториста: «Быстрей, быстрей!», и наконец фонтаны воды, вздымаемые несущимся катером, взлетели на шесть футов вверх. Только тогда он успокоился.

    Как‑то вечером мистер Деннис с балкона своего номера забрался на залитую светом прожекторов стеклянную крышу отеля, нависавшую над тротуаром. По тонким металлическим перекладинам и хрупкому стеклу он ухитрился затащить на крышу два фаянсовых ночных горшка из спальни и привязать их на фронтоне отеля среди олимпийских флагов, прямо над головой проходивших внизу людей. Потом сполз в свой номер и счастливо потирал руки, ожидая, когда разразится буря.

    Вскоре собралась огромная толпа. Задрав головы, люди смотрели вверх и не верили своим глазам. Любопытные уже не умещались на тротуаре и заняли всю проезжую часть с тремя потоками движения. Легкий ветерок раскачивал интимные предметы, и каждые полминуты фаянс издавал мелодичный звон. Смех толпы начинал напоминать истерику.

    Управляющий отелем пулей вылетел на улицу, от ужаса у него перехватило дыхание, и он тут же исчез. Потом появился полицейский и тоже долго разглядывал фаянсовые удобства, но длинная рука закона не дотянулась до высоты шесть футов.

    Управляющий поднялся в номер мистера Денниса, который, ликуя, наблюдал за разладом, устроенным им в Торке, и спросил, не будет ли мистер Деннис так любезен, чтобы вернуть на место собственность отеля. Мистер Деннис объяснил, что очень опасно подниматься вверх по таким тонким перекладинам и он не хотел бы рисковать вторично.

    Немного спустя на улицу вышел портье со стремянкой и, подбадриваемый саркастическими замечаниями огромной толпы, полез вверх и срезал оскорбительные предметы. Торке постепенно возвращался к нормальной жизни.

    Через несколько недель мистер Деннис скоропостижно скончался, и, как выяснилось, еще накануне поездки в Девон он знал, что ему осталось жить недолго. Вместо того чтобы мрачным ожиданием смерти портить отдых себе и окружающим, он решил в оставшиеся ему дни повеселиться вовсю.

    Когда мы вернулись из Девона, Джордж поехал в Ньюмаркет на аукцион чистокровных лошадей, а мне поручил заботу о конюшне. Вечером я обходил стойла, задавал лошадям корм и смотрел, все ли в порядке. Когда я вошел в бокс к Русскому Герою, то с ужасом обнаружил, что гордость конюшни хрипит от боли, мечется по боксу и страшно потеет.

    Моментально приехал Бобби О'Нейл и сказал, что у Русского Героя желудочные колики. Ему ни в коем случае нельзя разрешать ложиться, и надо его все время прогуливать. Круг за кругом с конюхом, который обычно смотрел за скакуном, мы водили по двору Русского Героя. Наступила ночь, а мы все еще кружили по двору. Небо начало сереть, стало светать, а мы автоматически маршировали от ворот к конюшне и обратно, замерзшие и полусонные.

    Наконец спазмы прошли, и наш Герой начал нормально вышагивать по булыжнику. Мы завели его в бокс, но ложиться спать было уже поздно или, напротив, рано. Пришло время готовить лошадям завтрак. Когда Джордж вернулся, то с облегчением увидел, что Русский Герой полностью выздоровел, ведь он готовил его для участия в Большом национальном стипль‑чезе.

    В октябре лошади лорда Байстера отправились на свои первые в сезоне скачки в Вустер. А я первый раз выступал на скакуне Силвер Фейм в черных, золотых и красных цветах лорда Байстера. Меня бросало в дрожь от мысли, что я сижу на одной из самых дорогих лошадей Англии. Предполагалось, что она легко выиграет заезд, потому что соперники выглядели довольно скромно.

    Легким галопом мы приблизились к старту, и вдруг кровь хлынула у нее из носа. Очевидно, у Силвер Фейм лопнул маленький кровяной сосуд.

    Я не знал, что делать.

    Может, у этой лошади часто идет из носа кровь, и ничего серьезного в этом нет? А если это случилось первый раз и предвещает плохие последствия? Участие Силвер Фейм считалось главным событием соревнований, и если ее не будет — зрители почувствуют разочарование.

    Наконец я решился попросить у стартера разрешения отъехать в сторону. Он осмотрел нос лошади, из которого еще капала кровь, и позволил. Отводя ее назад, я боялся, что сделал глупость, но лошадь была такой дорогой, что я не мог рисковать.

    Джордж Биби, тренер лорда Байстера, с озабоченным видом уже спешил к нам. И когда я объяснил, что случилось, он сказал:

    — Вы правильно поступили, что ушли со старта. Такого с ней никогда не бывало.

    И насколько я знаю, никогда потом и не повторялось, хотя несколько недель мы с тревогой наблюдали за Силвер Фейм.

    В тот же день я работал со второй великолепной лошадью лорда Байстера, Роймондом. Ничего непредвиденного не произошло, и, к моему великому облегчению, мы выиграли скачку.

    Конюшни Джорджа Биби находились в Беркшире, а Джорджа Оуэна — в Чешире, и я проводил почти все свободное время в дороге, переезжая от одного к другому. Часто получаюсь так, что я был на юге в то время, когда Оуэну был нужен на севере, и совмещать две работы оказалось гораздо труднее, чем предполагал Оуэн. В конце концов Джорджу пришлось нанять другого жокея, который бы постоянно жил рядом, хотя я еще полтора года до своего переезда в Беркшир выполнял секретарские обязанности и тренировал его лошадей. Я всю жизнь буду благодарен Джорджу Оуэну за прекрасный старт, который он дал мне, мы остались близкими друзьями, и впоследствии время от времени я работал с его лошадьми на соревнованиях, которые проходили на севере.

    Немного спустя после скачек в Вустере мне предстояло первый раз участвовать в Большом национальном стипль‑чезе на ипподроме Эйнтри в Ливерпуле. Я уже работал с Парфеноном, лошадью, заявленной на это крупнейшее событие в мире скачек. С этим степенным старомодным скакуном мы один раз стартовали в большом стипль‑чезе в Сефтоне.

    Первый раз участвовать в Ливерпульском стипль‑чезе — все равно что пересечь экватор: выступления ждешь с трепетом, это серьезная веха в жизни, которая расширяет горизонт. Но Парфенон был надежным скакуном, и я не боялся экваториального купания и встречи с Нептуном.

    Эйнтри — огромный ипподром. Справившись с первыми препятствиями, я начал воспринимать заезд как великолепную экскурсию по его скаковым дорожкам. Если работаешь с хорошей лошадью — нет лучшего ипподрома. Его трасса стипль‑чеза не годится для трусливых лошадей или для плохих прыгунов. Но даже надежная и отважная лошадь иногда падает на здешних барьерах, а другим и вообще лучше бы оставаться дома.

    Вопреки мнению многих, я не считаю ливерпульскую трассу жестокой. Безусловно, некоторые препятствия там выше, чем в других местах, и уровень почвы несколько понижается там, где лошади предстоит приземлиться. Это характерно только для Ливерпуля и вначале пугает. Правда, что препятствие, которое называется «Чейер» и состоит из широкого забора и огромного рва за ним, устрашает, когда на него смотришь снизу. Потому что забор выше человеческого роста и три фута шириной, а ров шесть футов в ширину. Вряд ли кто‑нибудь скажет, что это легкая трасса. Вдобавок к понижению уровня почвы и высоте барьеров там еще есть несколько неудобных поворотов, особенно после препятствий «Бечерс» и «Кэнел‑Терн». Очень часто лошади пропускают эти резкие повороты и галопируют прямо в воду, но недавно эти повороты огородили заборами.

    Дистанция в две мили — серьезное испытание, какого и надо ожидать от величайшей трассы стипль‑чеза в мире, но эта дистанция великолепна. Ни лошадь, ни всадник не чувствуют никакого стеснения, потому что она просторна, здесь много свободного места. Двадцать пять лошадей могут одновременно прыгать через первые пять барьеров, настолько они длинны. А на других ипподромах едва хватит места для шести скакунов.

    Те, кто пишет негодующие письма в газеты о негуманности ливерпульской трассы, не понимают, что она сравнительно с другими безопасна. Там погибло не больше лошадей, чем в любом другом месте, но обо всем, что случается на ливерпульских скачках, любят писать в газетах, поэтому у публики и сложилось впечатление, что это жестокая трасса.

    Дальний конец дистанции Большого национального стипль‑чеза на три четверти мили уходит от трибун. Это одинокое и пустынное место: вокруг никого, только ветер, взлетающая из‑под копыт земля и длинные барьеры. Здесь все воспринимается просто: вера в хорошую лошадь, волна радости, когда паришь над березовым забором, безопасное приземление — вся жизнь.

    Вижу, что не умею описать экстаз, какой охватывает в Эйнтри: тому, кто не участвовал там в скачках, не понять, а среди тех, кто участвовал, есть такие, кто его не испытал.

    Большинство лошадей, которые стартуют в Ливерпуле, любят его скаковые дорожки. Сколько раз зрители видели, как лошадь, потеряв жокея, прыгает через барьеры и продолжает соревнование, хотя, если бы хотела, могла галопировать и где‑нибудь в стороне, а не стремиться к финишу. Балингдон, которого тренировал Джордж Оуэн, на Большом национальном стипль‑чезе в 1948 году упал после первого препятствия, но тут же вскочил, уже без жокея, и прошел всю дистанцию — четыре с половиной мили — один. Он финишировал первым.

    Ни одну лошадь не заставишь хорошо выступить в заезде, если ей не нравится место, где он проходит. Наверно, каждому всаднику попадалась лошадь, у которой хвост крутится, будто пропеллер и которую никакими силами не заставишь ускорить шаг. Хотя в других случаях это мягкое животное, которое легко откликается на призыв всадника. Если же упрямой лошади не нравится барьер, то она упрется носками в землю, вытянет голову — и ее уже ничем не стронешь с места. На мой взгляд, просто расточительно привозить на скачки лошадей, которые не любят прыгать и побеждать, они все равно никогда не выигрывают.

    Уже много лет действуют правила, согласно которым лошадь должна проявить свои способности, прежде чем участвовать в большом стипль‑чезе. И люди, жалеющие скакунов, дескать, как издеваются тренеры и жокеи над несчастными животными, могут успокоиться: если лошади не нравятся скачки, она никогда не появится на дорожках Эйнтри.

    Моей первой лошадью в Большом национальном стипль‑чезе должен был бы быть Парфенон, а Мартину Молоуни предстояло работать с Роймондом, главной надеждой лорда Байстера.

    Весь сезон я жил ради субботы, дня, когда Мартин улетал в Ирландию. Каждую неделю он дважды пересекал Ирландское море, сохраняя верность своей родине. Он был такой прекрасный жокей, что я без внутреннего сопротивления оставался при нем второй скрипкой. Но иногда мне приходилось заменять Мартина, когда небо над Ирландией не позволяло ему вовремя вернуться в Англию.

    Мартин начал свою карьеру как жокей на гладких скачках, так что он еще подростком научился тактике соревнований. Он был прирожденный наездник с такими волшебными руками, что все лошади выступали с ним хорошо. В те годы, когда я участвовал в скачках, всего несколько жокеев могли бы сравниться с ним. Мы все очень огорчились, когда после тяжелой травмы он решил оставить спорт и заняться своей фермой в Ирландии. Мартин иногда приезжает посмотреть большие соревнования, и для меня всегда огромное удовольствие повидаться с ним.

    Несмотря на то, что в первый сезон работы у лорда Байстера мне приходилось делить лошадей с Мартином, на мою долю доставалось вполне достаточно хороших скакунов, и я радовался тому, что смогу выступить с Парфеноном в Большом национальном стипль‑чезе.

    Но за несколько дней до соревнований Мартин упал и не смог принять в нем участие. В лагере лорда Байстера началась паника. Были заявлены две лошади, а в распоряжении тренера оказался только один не очень опытный жокей, который никогда не участвовал в таких больших соревнованиях.

    Только сам лорд Байстер оставался спокоен. Дик будет работать с Роймондом, а для Парфенона надо найти кого‑то еще, решил он. В этом проявилась такая вера в меня, что я до сего дня испытываю благодарность к лорду Байстеру, а тогда решил сделать все, чтобы принести ему победу. Лорд Байстер почти тридцать лет пытался выиграть Большой национальный стипль‑чез, и ни разу его скакуны не приходили к финишу ближе, чем седьмыми.

    В день Большого национального стипль‑чеза атмосфера в раздевалке была наэлектризована до предела. От подавляемого возбуждения все переодевались медленно и напряженно, словно обдумывая и взвешивая каждое движение, будто надеть жокейский костюм для нас не привычное, а совершенно новое дело. Даже улыбки стали другими: в них отражалось знание предстоящего риска, сочувственное понимание, ведь и сосед переживает такое же волнение, и тайная надежда. Эта скрываемая надежда никому не давала накануне уснуть. Многие мечтали выиграть, но никто не решался поверить в свою удачу.

    В весовой жокеев сорок выстроилось в очередь для взвешивания. За спиной клерка мерцал круглый глазок, направленный на нас, который регистрировал каждый вздох. Потом тренеры, выглядевшие такими же взволнованными, как и жокеи, давали последние инструкции. После этого все вернулись в раздевалку, чтобы ждать своего заезда. Никакой болтовни или шуток, как в обычные дни. Два ряда молчавших мужчин сидели на скамейках друг против друга, упершись локтями в колени и разглядывая носки собственных сапог. Полчаса проходило в полной неподвижности, пока наконец не наступала долгожданная минута.

    Я думал, что нервное возбуждение, сковавшее меня в раздевалке, объясняется тем, что я первый раз участвую в этих крупнейших соревнованиях мира скачек. Но и потом каждый год происходило то же самое. Невозможно привыкнуть к такому волнующему событию.

    Темно‑гнедая шерсть Роймонда искрилась и сияла под мартовским солнцем, выглядел он великолепно. Ему предстояло нести на спине самый большой вес, то есть меня, поэтому он получил первый номер, и на парадном круге мы с ним возглавляли кавалькаду. Как бы я хотел, чтобы кто‑нибудь вышагивал передо мной, таким одиноким и беззащитным чувствовал я себя под взглядами четверти миллиона зрителей на трибунах.

    Как только дали старт, времени для эмоций не осталось. Выбрать свободное пространство, чтобы лошадь могла спокойно прыгнуть через барьер, не мешать ей во время приземления, готовиться к следующему препятствию — другим мыслям нет места.

    Роймонд не сделал серьезных ошибок, два круга он возглавлял заезд и был совершенно свежим, каким и оставался пять или шесть кругов. Когда мы подошли к предпоследнему барьеру, он так легко его взял по сравнению с другими лошадьми, что я начал надеяться на невероятное. Было похоже, что мы можем выиграть. И в этот самый момент две лошади пронеслись мимо нас, и одна шла с такой скоростью, что я сразу же понял: ее нам не догнать. Роймонд взял последнее препятствие третьим, но потом вырвался вперед, и мы финишировали вторыми.

    Впереди мелькнули четыре знакомых черно‑белых квадрата, цвета, которые так часто я носил сам. Победителем стал Русский Герой.

    Лорд Байстер был в восторге от того, что наконец‑то его скакун пришел вторым. Он успокаивал меня, говоря, что большая разница в весе, который несли лошади, помогла Русскому Герою обойти Роймонда. Но какая ирония! Выиграл Русский Герой, лошадь, которую так часто приводил к победе я, лошадь, чью жизнь, по‑видимому, я спас, когда он мучился коликами, больше того, лошадь, которая три раза упала накануне Большого национального стипль‑чеза и которая прыгает хорошо, только если ее правильно подвести к препятствию.

    Джордж Оуэн даже сомневался, выставлять ли вообще Русского Героя, он хотел еще раз посмотреть, как лошадь работает на более легких скачках, которые состоятся через неделю после Большого национального. Но владелец, Фирни Уильямсон, настоял, мол, надо использовать шанс и в крупных соревнованиях.

    Несмотря наличное разочарование, я от души радовался за Джорджа: для него очень важно, что он тренер победителя самых престижных соревнований Англии. Всегда спокойный и сдержанный, он просто онемел от удовольствия, и широкая улыбка не сходила со счастливого лица.

    Вся скованность в весовой растаяла. Пробки шампанского взлетали вверх, бесконечные похлопывания по спине сменялись невероятными рассказами, родственными рыболовным историям, и возбужденные голоса силой звука заменяли аргументы в спорах.

    Так бывало каждый год.

    Владелец Русского Героя Фирни Уильямсон, преуспевающий чеширский фермер, решил устроить банкет по случаю победы.

    Как ни удивительно, но отель в Честере согласился за четыре часа приготовить ужин почти на сто персон, и праздник удался на славу. Все произносили тосты. Фирни произнес тост. Джордж произнес тост. Лео Макморроу, жокей Русского Героя, произнес тост. А я сказал, что если бы знал, что Русский Герой обойдет меня в Большом национальном стипль‑чезе, то, наверно, позволил бы ему умереть от колик, но если бы я не мог выиграть сам, то никому бы так не желал победы, как Джорджу. На что Фирни, Джордж и Лео ответили, что если бы они не могли выиграть, то желали бы победы только мне.

    Ближе к концу у всех язык несколько заплетался и глаза затуманились, но это был великий праздник.

    Между тем виновника торжества, Русского Героя, отвезли в его теплую конюшню, он получил обычную порцию сена и даже не подозревал, что стал так знаменит.

    После Ливерпуля сезон продолжается еще два месяца, в течение которых проходят три национальных соревнования, но несколько меньшего масштаба: в Уэльсе, Ирландии и Шотландии. Кроме того, каждую неделю где‑нибудь устраивают однодневные встречи. Последний в сезоне стипль‑чез открывается на Пасху в Чепстоу, это национальные соревнования Уэльса.

    Однажды утром после победы Русского Героя я отправился в поля Беркшира на тренировку с лошадьми лорда Байстера. Джордж Биби попросил меня взять еще одну лошадь, принадлежавшую Кену Канделлу. Я раньше не встречал Кена. Он жил в Кемптоне, в той же деревне, что и Джордж Биби, и всего несколько сезонов сам тренировал своих лошадей.

    Кен подставил руку, я вспрыгнул в седло компактного гнедого с белой мордой и белыми носочками на всех четырех ногах и направил его на отличные тренировочные барьеры Джорджа Биби. Гнедой оказался прекрасным прыгуном. Кен объяснил, что его постоянный жокей уехал в Ирландию, и попросил меня работать с гнедым на соревнованиях новичков в Челтенхеме. Гнедого звали Хирфорд, и он никогда раньше не брал препятствия стипль‑чеза, хотя и выступал в обыкновенных скачках. Через несколько дней в Челтенхеме он повел себя как ветеран, шел первым от старта до финиша, птицей перелетал через препятствия и легко выиграл.

    Кен попросил меня работать на Уэльских национальных с другим его дебютантом, Файтинг Лайном, который тоже легко выиграл. Так я получил маленькую компенсацию за то, что пришел вторым с Роймондом. Подобный случай повторился в моей жизни еще раз. Когда Девон Лоч шел первым и упал перед самым финишем, будто в награду за разочарование, несколько дней спустя я выиграл национальные соревнования в Уэльсе.

    Так я начал работать и для Кена, а через некоторое время Джеральд Болдинг попросил меня взять и его лошадей. Мы договорились, что в следующем сезоне, когда я не буду нужен лорду Байстеру, то смогу выступать со скакунами Кена и Болдинга.

    Теперь я регулярно работал в трех конюшнях, и все они находились на юге Англии, а мы все еще жили в Чешире. Хотя постоянные путешествия и утомляли, но нам не удавалось найти подходящего дома возле Кемптона, да к тому же нам очень нравилась наша квартира в Чешире. Мы ее сами переделали, потратив много времени и энергии, и превратили заброшенный сеновал в комфортабельный дом.

    Сомнения разрешились неприятным для нас путем.

    Октябрьским утром мы попрощались с Мери на неделю. Она уезжала в Лондон, чтобы погостить у матери, а я ехал в Шотландию на скачки в Келсо. Два раза я звонил Мери, и она говорила, что у нее легкая простуда и небольшая слабость. Ни ее, ни меня не встревожило ее состояние, потому что мы оба считали себя людьми крепкого здоровья. Вернувшись из Шотландии, я переночевал у дяди в Челтенхеме, готовясь к очередным скачкам. И вдруг телефонный звонок. Мери.

    — Дорогой, не беспокойся, но, когда ты приедешь вечером в Лондон, меня здесь не будет. Мне придется лечь в больницу, — сказала она. Голос звучал беззаботно и весело.

    — Что это ты надумала? — спросил я, уверенный, что она шутит.

    — Чистая формальность, но при этой болезни нельзя оставаться дома. У меня нет выбора. Мне нужно находиться в больничном изоляторе.

    — У тебя корь? — удивился я. — Или скарлатина?

    — Нет, но ты, пожалуйста, не беспокойся, я хорошо себя чувствую, у меня полиомиелит.

    Мы еще немного поговорили, она смеялась, я спросил, может, мне лучше сразу же приехать к ней в Лондон, а не ехать на скачки. Но она и слышать об этом не хотела.

    — Я вполне нормально себя чувствую, — уверяла Мери. — Приедешь вечером и сам убедишься.

    Я приехал в больницу тотчас же после своего заезда.

    По телефону и вправду казалось, что Мери чувствует себя хорошо, голос звучал весело и не встревоженно. Но она не выглядела хорошо. Лицо стало серо‑зеленым и старым, глаза больными. Чувствовалось, что ей совсем‑совсем нехорошо.

    На следующий вечер ее положили в камеру с искусственными легкими. Я обещал родителям звонить и сообщать о здоровье Мери, поэтому пошел к телефонной будке у ворот больницы. Я набирал номер, а перед глазами стояла Мери, такая, какой я оставил ее. Все тело, кроме головы, закрыто серым деревянным ящиком, под которым большие электрические мехи качают и выкачивают воздух, помогая ее легким. Меня всего трясло, и трубка дрожала в руке, и, когда мама ответила, я попытался ей что‑то сказать, но не смог сдержать рыданий.

    Я и думать не хотел, чтобы оставить Мери одну и отправиться на скачки, но доктор заверил, что непосредственной угрозы ее жизни нет. А сама Мери, как обычно, говорила, что чувствует себя хорошо, и настаивала, чтобы я не пропускал соревнования. Поэтому каждый день после своего последнего заезда я мчался в больницу.

    Это была удивительная больница, и у меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность. Администрация не устанавливала часов посещения больных полиомиелитом и не вводила никаких запретов на визиты. Однажды в воскресенье я приехал из Ливерпуля после скачек почти в половине десятого вечера. Ночная сестра не только ласково встретила меня, но даже покормила ужином.

    Как‑то на дистанции в две мили я упал, но не почувствовал особой боли и, как обычно, тотчас же отправился в Лондон. В холодный ноябрьский вечер мышцы у меня быстро застыли, и оказалось, что я почти не могу поднять левую руку. Это случилось на выезде из города, и мелькнула мысль, не вернуться ли, чтобы показаться врачу. Но я решил, что лучше ехать дальше, потому что мне все равно обязательно надо попасть в больницу.

    Но вскоре выяснилось, что я не могу переключать скорость: рука не действует. Пришлось остановить машину, правой рукой поднять левую руку и положить ее на рычаг переключения скоростей, и только тогда ехать дальше. К счастью, в этой машине рукоятка переключения скоростей близко подходила к моей левой стороне и была короткой. Поэтому левая рука просто лежала на ней. Так я и добрался до Лондона, убеждая себя, что это не перелом, а всего лишь сильный ушиб.

    В конце недели мне предстояло работать с хорошими лошадьми в Манчестере, а потом в Бирмингеме и Челтенхеме, но два свободных дня я мог провести с Мери.

    Я сидел возле нее, озабоченно шевеля пальцами, чтобы проверить хоть они‑то действуют нормально?

    После этого я провел двенадцать скачек, две из них выиграл и в Челтенхеме снова сломал ключицу. Пришлось обратиться к Биллу Теккеру. Когда он наложил повязку на плечо, я попросил, нельзя ли назначить массаж для левой руки. Он принялся осматривать руку, и я увидел, как его пальцы остановились, нащупав шишку, которой, как я старался убедить себя, там будто бы не было.

    — У вас перелом, — с укоризной сказал он. — И вы, конечно, сами знаете об этом. Одна кость в предплечье выполняет роль шины для другой.

    Он положил руку в гипс, и две недели я сидел рядом с Мери, разгадывая кроссворды в ожидании, пока перелом срастется.

    Билл Теккер — это целый институт, без которого многие из нас не могут обойтись. Он редкий человек: хирург, который понимает, что, если мышцы бездействуют, пока кости срастаются, затягивается время общего выздоровления. С самого начала он прописывает легкий массаж и физиотерапию как упражнения для мышц, а их владелец в это время отдыхает и размышляет о чем‑то более приятном.

    Мистер Теккер особенно заинтересован ставить на ноги людей, чьи заработки зависят от состояния их здоровья. Его постоянные пациенты — балетные танцоры, регбисты, жокеи и многие другие. Он быстро латает их и штопает и возвращает к работе.

    Когда Мери еще лежала в больнице, Кен Канделл спросил, по‑прежнему ли я ищу дом в Беркшире. И я ответил, что дом нам нужен, но у меня нет времени заниматься этим. Тогда он предложил дом, в котором жил сам раньше и который сейчас пустовал. Меня очень порадовало его предложение, и я пришел в восторг, когда увидел дом. Очень старый, вросший в землю, как все старые дома, с почерневшими стенами, белыми наличниками и множеством маленьких черепичных фронтонов.

    Кен показал мне все помещения, извинившись, что нет одной наружной стены. Предстояло ее восстановить, починить крышу и двери и заново покрасить комнаты, к марту будущего года дом можно было привести в порядок.

    Мери и я облегченно вздохнули, потому что неопределенность с нашей квартирой так приятно завершилась.

    Лежа в больнице, Мери мысленно обставляла комнаты, которые еще не видела.

    Те месяцы, что нам пришлось ждать, пока кончится ремонт, мы прожили в Лондоне, потому что Мери, выйдя из больницы, продолжала ходить туда на процедуры, чтобы укрепить ослабшие мышцы. В наш первый дом, перестроенный из сеновала, мы больше не вернулись.

    В марте мы переехали в Кемптон, а недели две спустя, оставив Мери в Оксфорде, я отправился на скачки в Бангер‑он‑Ди.

    Бангер‑он‑Ди всегда был для меня хорошим предзнаменованием. Там я провел мою первую скачку по правилам Национального охотничьего комитета. Там первый раз я работал с победителем. Там первый раз я выиграл три заезда подряд. И неудивительно, что в день соревнований в Бангер‑он‑Ди родился наш первый сын. Я поставил рекорд скорости на дороге между Бангером и Оксфордом и появился в больнице на полчаса раньше, чем наш первенец.

    Глава 5

    Жизнь — это взлеты и падения

    К осени 1950 года, когда начался новый сезон скачек, наша жизнь устроилась счастливо и хорошо. Мери день ото дня набиралась сил, ее руки и запястья, которые особенно пострадали от болезни, снова начали действовать. Наш маленький сын быстро рос. Мы поселились в красивом доме, и я работал в двух конюшнях, которые находились в одной деревне. Боксы некоторых лошадей Кена были видны из окна нашей кухни, и моя работа начиналась буквально за порогом дома.

    В предыдущий сезон мы с Мери чувствовали себя очень одиноко, потому что мне часто приходилось оставлять ее на день или два, и, к нашему общему облегчению и радости, уже через год Мери полностью поправилась и могла снова ездить со мной.

    Все годы, когда я был жокеем, Мери всегда ездила со мной на скачки, хотя относилась к ним безразлично. Конечно, со временем она многое узнала о лошадях и теперь она бы не ответила так, как в первый год. Когда ее спросили, какого цвета Роймонд, Мери сказала:

    — Темно‑рыжий.

    Услышав эти слова, скаковой мир застыл в ужасе, будто увидел Дракулу.

    До того, как мы встретились, Мери ни разу не была на скачках, но, когда мы поженились, почти каждый день ей приходилось ездить со мной, чтобы составить мне компанию и чтобы, как она бессердечно говорила, «вытаскивать занозы». Мери ездила верхом в детстве, но, став взрослой, не испытывала никакого интереса к этому занятию. Она не изучала списки выставленных на соревнование лошадей, никогда не делала ставки у букмекеров, и дома мы почти не говорили о лошадях: самый лучший вариант для нас обоих.

    Когда мы были женихом и невестой, многие родственники с ее и моей стороны предсказывали неудачу нашему браку, потому что, мол, Мери совершенно не интересуется лошадьми. В первые годы мы любили шутить на эту тему, но со временем выяснилось, что ее равнодушие к скачкам уравновешивает мой односторонний интерес и придает ему некоторое чувство реальности.

    Нелегко быть женой жокея, вообще нелегко быть женой спортсмена, чья единственная цель — опередить соперников, наступающих на пятки. День за днем ей приходится стоять на трибуне и видеть, как муж подвергается неизбежному риску своей профессии, радостно приветствовать его, когда он возвращается с победой, но всегда помнить, что рано или поздно за падением может последовать тяжелая травма. Вечная игра с опасностью требует большого терпения и отнимает много сил.

    Почти каждый новый знакомый задавал Мери один и тот же вопрос:

    — Вы не беспокоитесь, когда ваш муж на скачках?

    И я слышал ее ответ, с комической самоиронией Мери говорила:

    — Беспокоюсь. Когда стартер машет белым флагом, вызывая «Скорую помощь».

    Но Мери рассказывала мне, что все жены жокеев, будто договорившись, демонстрируют миру хладнокровие и спокойствие, стараясь избежать правдивого ответа. А правда заключается в том, что каждую охватывает смертельный страх с той минуты, как взвилась вверх стартовая лента, и даже если женщина видит эту взлетевшую ленту в тысячный раз, страх не становится меньше.

    И себе тоже я часто задавал вопрос: испытываю ли я тревогу за собственную безопасность? И могу честно ответить: нет, потому что никогда не думал о падении и просто не верил, что вот упаду, и все потеряно. Я не верил, что со мной может произойти несчастный случай, даже когда это бывало печальной реальностью.

    Но как бы то ни было, а без падений не бывает карьеры в мире скачек, и все полученные травмы накапливаются, а тело теряет способность сопротивляться им, что и вынуждает любого жокея, приближаясь к сорока годам, уходить в отставку, хотя и разум, и сердце сопротивляются такой необходимости.

    По‑моему, за весь сезон можно ожидать, что в пятнадцати заездах упадешь в среднем один раз. Хотя эта цифра может быть и ниже для жокея, который участвует не в стипль‑чезах, а в скачках с барьерами.

    Обычно после падения жокей встает, горестно осматривает неприлично порванные бриджи и размышляет о том, что новые будут стоить больше, чем гонорар, который он получит за то, что носил эти. И потом уныло плетется к весовой. Все жокеи жалуются, что их лошади падают обязательно в самом дальнем конце дистанции, будто инстинкт подсказывает им, что хотя это и скаковая дорожка, но здесь можно безопасно лежать, притворившись застывшим трупом, и ждать, пока тебя подберет машина. Правда, эта уловка не пользуется популярностью у тех, чьи любимые стоят на трибунах.

    В один исключительно дождливый день я предупредил Мери, что, если упаду в дальнем конце дистанции, пусть она не пугается, увидев, как машут белым флагом, подзывая «Скорую помощь». Меня не привлекает перспектива шлепать полмили по грязи в тонких сапогах, поэтому придется разыграть маленькую сцену. К моему негодованию, у самого дальнего препятствия лошадь, приземляясь, поскользнулась и, проехавшись на задних ногах, сбросила меня в хлюпающую грязь.

    В соответствии с задуманным планом я долго тер неповрежденную лодыжку, пока дежурный на посту «Первой помощи» не заметил меня и не замахал намокшим под дождем белым флагом. Машина еле ползла по грязному полю и остановилась ярдах в ста от меня. Дежурный подбежал и объяснил, что водитель не может подъехать ближе, там такая лужа, что машина застрянет. И хотя, несомненно, у вас очень серьезная травма, продолжал дежурный, не сможете ли вы с моей помощью доковылять до машины. Я тут же поднялся, и мы направились к пикапу «Скорой помощи». Но, на свою беду, я забыл, что надо хромать. Нам оставалось до машины несколько ярдов, как вдруг она развернулась и уехала без меня. А я, промокнув до костей, скользя и спотыкаясь, направился к весовой, проклиная водителя самыми непечатными словами, какие только мог придумать. Вдобавок ко всему я еще мог опоздать к своему следующему заезду.

    Уровень расторопности, сердечности и здравого смысла у дежурных «Первой помощи» был самый разный. От непревзойденной доброты до откровенного равнодушия. Те из них, кто знает свое дело, заслуживают самой искренней благодарности. Часами они стоят на ветру и под дождем в пустынных местах возле разломанных барьеров на случай, если кто‑нибудь упадет и будет нуждаться в их помощи. Но недобросовестность дежурного может быть опасна для жизни и особенно для конечностей пострадавшего. Я не поверил, когда мне рассказали, что двое из них, схватив один за запястья, а другой за лодыжки, оттащили меня, потерявшего сознание, в сторону от скаковой дорожки. Но несколько недель спустя я увидел ту же самую картину, когда Фред Уинтер упал возле одного из барьеров. Если у кого‑то была вывихнута рука или нога или ушиблена спина, то от такой «первой помощи» человек пострадал бы больше, чем от самого падения. Потерявший сознание не может застонать или крикнуть и тем предупредить своих спасителей, что надо быть осторожнее.

    После падения независимо от того, закончил ли жокей дистанцию на своей лошади, или вернулся пешком в весовую, или его привезла машина «Скорой помощи», он должен пройти осмотр врача в комнате «Первой помощи», без этого ему не разрешено дальнейшее участие в соревнованиях. Но в основном это чистая формальность. Если человек приходит к врачу и говорит, мол, я упал, но чувствую себя в порядке, тот кивает, и упавший спешит в весовую, взвеситься перед следующим заездом.

    Однажды я упал три раза подряд на протяжении, наверно, одного часа, не причинив себе никакого вреда. Когда я в третий раз появился перед доктором, тот засмеялся и сказал:

    — Почему бы вам не подождать здесь очередного заезда? У вас было бы гораздо меньше хлопот, ведь все равно вы каждый раз возвращаетесь сюда.

    На следующее утро после падения вдруг замечаешь, что где‑то содрана кожа, в другом месте огромная шишка или зловещий синяк, но трудно даже вспомнить, когда же это случилось. К счастью, так заканчивается большинство падений.

    Тяжелые травмы, слава богу, случаются крайне редко. И даже ужасающе выглядевшие происшествия не наносят большого вреда ни лошади, ни жокею. Как‑то раз Файтинг Лайн упал вместе со мной и перекатился через меня. Судя по фотографиям, это была настоящая катастрофа, а я не нашел на себе даже ссадины, хотя это кажется невероятным. В Таустере я упал на голову после последнего барьера и оказался под лошадью. Мне рассказывали, что лошадь била копытами меня по голове и по плечам, и несколько минут зрители видели только безжизненную пару ног, потому что лошадь каталась по мне, пытаясь встать. Но через час я сел за руль и поехал домой, у меня лишь немного болела голова.

    Статистика говорит, что только в одном случае из пятисот жокею грозит гибель, то есть если каждый год примерно пятьсот человек участвуют в соревнованиях, то для одного из них падение может стать последним. Вероятность потерять трудоспособность надолго или на всю жизнь ненамного больше. Но вопреки истине сказки о несчастных случаях появились одновременно с первыми соревнованиями по программе стипль‑чеза.

    Даже переломы костей не так ужасны, как это представляют люди, далекие от скачек. Некоторые жокеи, кажется, сделаны из резины: падения для них почти всегда заканчиваются лишь синяками и ссадинами. Но и переломы срастаются, не загасив любви к скачкам. У меня нос и ребра уже давно не в том виде, в каком их выпустила на свет природа, а ключицу я ломал двенадцать раз.

    Больше всего травм достается плечам, потому что они первые во время падения встречаются с землей. Самый лучший способ падать — это, едва коснувшись плечом земли, откатиться в сторону, спрятать под себя голову, прижать колени к подбородку и тихо замереть. Так лошади легче, проносясь мимо, не ударить человека копытом. Самые тяжелые травмы можно получить от галопирующих рядом животных, но лошадь всегда, если сможет, обойдет упавшего и постарается не задеть его. Глупо и опасно вскакивать на ноги, прежде чем лошади пронесутся мимо.

    Если падаешь на голову, то сожаления приходят несколько позже. Тонкие стенки защитного шлема, сделанные из хлопчатобумажной ткани и шеллака, спасая жизнь своего владельца, сами приходят в негодность, и путешествие в Лондон за новым шлемом становится неотложной необходимостью. Потому что падение на незащищенную голову при средней скорости тридцать миль в час, скорей всего, станет последним. Вот тут и появляются сожаления, что день скачек для тебя пропал. Любопытно, что с сентября 1956 года жокеи, участвующие в гладких скачках, тоже обязательно должны носить шлем. Хотя в этом виде соревнований всадник и нечасто падает на голову, но защитный шлем помогает избежать тяжелых травм и поэтому никогда не лишний.

    Хотя существует мнение, мол, стипль‑чез — опасный спорт и жокеи, участвующие в нем, безрассудно рискуют жизнью, статистика утверждает, что уровень смертности среди мойщиков окон гораздо выше. Если жены мойщиков окон прочтут эти строки, то я искренне прошу у них прощения за то, что затрагиваю такой неприятный предмет.

    Мне хотелось бы знать, принимают ли страховые компании в число своих клиентов мойщиков окон, потому что только некоторые из этих компаний соглашаются иметь дело с жокеями стипль‑чеза, и притом на грабительских условиях: жокей обязан платить огромные страховые взносы, а компания вернет ему его деньги только в случае, если не меньше двух месяцев он пролежит без движения от полученной травмы. Когда я был любителем, то обращался почти во все страховые компании, и только одна, крупнейшая из них, согласилась каждый год принимать от меня огромную сумму, чтобы в случае моей нетрудоспособности выплачивать мне ежемесячно довольно скромное пособие. Я не поверил своим ушам, когда клерк компании объяснил, что мне будет полагаться двойная страховая премия в случае, если я потеряю руку или ногу в железнодорожной катастрофе.

    Через три года эта компания отказалась возобновить со мной соглашение, несмотря на то что получила хорошую прибыль за счет моего отличного здоровья. Но я все равно благодарен ей: если бы я продолжал платить взносы, сегодня страховая премия достигла бы такой астрономической суммы, что мне пришлось бы лечь на рельсы перед поездом, чтобы заставить компанию выплатить положенное.

    К счастью, есть специальный фонд, в который жокей платит определенный процент из каждого гонорара, полученного за участие в скачках, и получает еженедельно положенную сумму, если теряет из‑за травмы трудоспособность.

    Ирония судьбы заключается в том, что поскольку я провел очень много заездов, то выплатил в этот фонд гораздо больше, чем могли бы быть взносы в страховую компанию. Но меня радует сознание того, что я своими взносами многим помогал быстро вернуться в седло.

    Враг, который чаще, чем травмы, оставляет жокеев без работы, погода. Тем, кому кажется, что у нас болезненная мания постоянно приникать к приемнику, когда передают метеорологическую сводку, наверно, не знают, как скачки зависят от погоды. К примеру, дожди не только разрушают надежды, но и лишают лошадей формы. Фаворит, который на твердом грунте, вероятно, выиграл бы скачку, на размокшей и расползшейся от дождя почве беспомощно скользит и еле плетется.

    Сезон стипль‑чеза начинается первого августа и оканчивается в Духов день, после Пасхи, но его пик приходится на период от октября до конца марта, когда проходит Большой национальный стипль‑чез. И каждую зиму мы тратим дни и недели этих драгоценных шести месяцев, разглядывая в окно замерзшую почву и желая перенести Британские острова на десять градусов южнее.

    К примеру, в 1955 году соревнования отменяли по таким причинам: снег, мороз, туман, раскисший грунт и большие трещины на скаковой дорожке, оставшиеся от летней засухи. В том же году Вустерский ипподром скрылся под водой, заполнившей его на глубину пять футов из‑за разлива реки Северн. И таких неприятных для жокеев событий не перечесть.

    Но больше всего раздражает, конечно, туман. Мороз и разливы рек, в конце концов, явления вполне определенные. В девять утра бесстрастный голос диктора, читающего новости, предупреждает вас, и не надо напрасно ехать на ипподром. Но туман — явление такое подвижное и такое местное, что скачки обычно не отменяют, пока не приходит время для первого заезда. Поэтому приходится за час до начала соревнований, проехав иногда сотни миль, появиться на ипподроме и узнать, что с трибун не видно ни скаковой дорожки, ни барьеров. И если туман не собирается рассеиваться, то тащишься назад и приезжаешь домой усталый, мрачный, с воспаленными от тумана глазами, легкими и настроением.

    Никогда нельзя с уверенностью сказать, состоятся соревнования или нет, потому что туман очень капризен. Однажды в ноябрьский день, когда метеорологи точно предсказали, что центральную часть Англии покроет густой туман, мы медленно въехали в Уолверхемптон, улицы которого растворились в желтовато‑черном смоге. Каково же было наше удивление и восхищение, когда, проехав еще две‑три сотни ярдов, мы увидели, что над ипподромом вьются легкие белые облачка и скачки, несомненно, начнутся вовремя. После их окончания во второй половине дня почти прямо со стоянки машин мы снова въехали в ночь, которая весь день продолжалась в Уолверхемптоне.

    А как‑то утром я приехал в Сендаун‑Парк и под ярким апрельским солнцем прошел в весовую. К моему удивлению, там было тихо и спокойно, никакой обычной суеты.

    — Туман, — объяснил гардеробщик.

    — Туман? — Я ошеломленно посмотрел в окно и увидел голубое небо.

    — Пойдите взгляните на скаковую дорожку, — посоветовал гардеробщик.

    Я спустился вниз, солнце грело спину, прошел под трибунами и не нашел скаковой дорожки. Сразу стало очень холодно. Туман кружился низко над землей и, будто одеялом, покрывал почву, почти не поднимаясь к длинному ряду массивных трибун. Хотя он казался таким легким и пушистым, а в десяти ярдах от него ярко сияло солнце, скачки пришлось отменить, и через час мы все разъехались по домам.

    Ливни, резкие ветры и туманы, если сохраняется видимость на две сотни ярдов, не всегда меняют программу соревнований. Хотя жокею вряд ли удастся провести продуманный и правильный заезд, если он не видит, куда ступает нога лошади. А зрители, чтобы не замерзнуть, проводят больше времени в барах, чем на трибунах. Но даже официально признанная суровость нашего климата не может охладить страсть истинных приверженцев этого спорта, никакой холод не заставит их остаться дома. Даже в самую скверную погоду на трибунах можно увидеть под букмекерскими зонтиками группки жалких, промокших насквозь болельщиков, а на парадном круге — конюхов, с посиневшими носами и красными от холода руками бегающих трусцой рядом с лошадьми, и возле окошек тотализатора закутанных в теплые шарфы домохозяек, которые ставят сэкономленные пятьдесят пенсов на любимую лошадь. Только однажды снежная буря застала меня врасплох. Мне предстояло работать с лошадью Голлери на стипль‑чезе в Уэтерби. Мери и я решили ехать поездом, потому что машина была в ремонте. Железная дорога постаралась как могла, чтобы сделать наше путешествие самым неудобным и неприятным из всех, какие у нас были, включая и перелет в открытом двухместном самолете через исчерна‑черные скалы Пеннинских гор, чуть запорошенных снегом.

    Когда мы с Голлери объезжали парадный круг, несколько снежинок лениво опускались к земле, когда же мы заняли свое место на старте, снег повалил густыми хлопьями, очень быстро он закрыл все вокруг, и мы уже не видели ни трибун, ни препятствий. Четверть часа мы кружили мимо трибун, а снег залеплял нам глаза, падал за воротник и все гуще закрывал землю. Когда стало ясно, что лошади еле вытаскивают ноги из глубоких сугробов и не смогут провести заезд в строгом соответствии с правилами, соревнования отменили, и собравшиеся в паддоке жокеи очень напоминали снежного человека.

    Мери и я часто возвращались в Чешир в холодных автобусах и поездах и, по‑моему, сделали небольшое открытие: мы беремся утверждать, что уголь, которым топили в залах ожидания авто— и железнодорожных вокзалов, очень напоминает ту золу, которую мы обычно выгребаем из печек по утрам.

    Организаторы скачек, чтобы компенсировать жокеям бессмысленное путешествие, выплатили нам гонорар, как если бы мы участвовали в соревнованиях, которые не состоялись. Ну хоть одно утешение. До недавних пор нам платили только в том случае, если жокей уже принял старт. Но после одного‑двух инцидентов, когда лошадь сбросила всадника еще в паддоке и он в результате получил травму, или лошадь по дороге на старт поранила себя и была снята с соревнований, приняли решение выплачивать жокею гонорар, если он успел взвеситься.

    Снежная буря в Уэтерби убедительно подтвердила справедливость новых правил. Но пока жокеи радовались проявленной заботе, начали происходить удивительные вещи. Клерки, работавшие в весовой, в туманные дни перестали справляться с длиннющей очередью ухмылявшихся жокеев, которые переодевались в свою форму задолго до начала первого заезда, хотя не вызывал сомнений тот факт, что им придется тут же снова надеть обычный костюм и отправляться домой. Некоторые предприимчивые молодые нарушители правил разработали метод, как пройти весовую (а следовательно, и получить гонорар), если лошадь даже не заявлена на эти соревнования. Их метод так и не удалось раскрыть. Зато клерки в весовой стали ужасно подозрительны к любому жокею, который на минуту раньше решил взвеситься. В туманные дни лошади, тренеры и владельцы в нетерпении ждали, когда же наконец их жокей преодолеет денежный барьер у весов. Увы, деньги отняли у игры веселье.

    Беды, которые приносят нам травмы, и плохая погода случаются так часто, что человек иногда не выдерживает и спрашивает себя: «Господи, ну кто заставляет меня быть жокеем?» Но прежде чем я попытаюсь ответить на этот вопрос, надо упомянуть еще одно неблагоприятное обстоятельство. Обстоятельство, хотя не так легко видимое и не такое определенное, как первые два, но, пожалуй, более болезненное. Я назвал бы его разочарованием.

    Во‑первых, непосредственное разочарование, что приходится пропустить скачки из‑за травмы или мороза. Это довольно простое чувство, потому что каждый понимает, что не в его власти изменить погоду или избежать травм. Но кости срастутся, тепло рано или поздно наступит, и все снова будет хорошо.

    Во‑вторых, разочарование, которое вызвано тем, что скачку, которую вполне обоснованно надеялся выиграть, проиграл. Остается тяжелое чувство, потому что по твоей вине пошла насмарку вся работа тренера, разбиты надежды владельца лошади. Хотя обычно причина такого разочарования заключается в том, что не твоя лошадь в этот день оказалась лучшей, и как бы ни был искусен и настойчив жокей, как ни была бы у него сильна воля к победе, он не может выиграть, если его лошадь не совсем хороша.

    На скаковой дорожке возникает так много неожиданностей, которые ни один жокей не может ни предвидеть, ни избежать, и это при том, что иногда три секунды промедления стоят победы. В нужный момент твоя лошадь может оказаться в плохом настроении, ей может не понравиться препятствие, ее могут раздражать мягкость или скользкость грунта, она может ушибиться у предыдущего барьера и теперь с излишней осторожностью подходить к следующему, ее могут толкнуть или ударить копытом другие лошади, которые потеряли равновесие или упали, она может сбиться с ноги и упасть сама, несмотря на все усилия жокея подвести ее правильно к барьеру. Лошадь может растянуть сухожилия или ударить себя задними ногами по передним, обойти стороной препятствие и быть снятой с соревнований. И все эти непредвидимые обстоятельства жокей не может предотвратить.

    Случается, что он даже пересек финишную прямую первым, а по объективным причинам считается, что он пришел вторым: допустим, лошадь очень устала и не пересекла финиш по прямой, или оттолкнула от финиша другую лошадь, или его отодвинули на второе место по техническим причинам, к примеру, скакун не отвечает полностью стандарту, нужному для этого заезда, или вес всадника был больше (меньше) положенного. Вряд ли что‑нибудь так удручает жокея, как такое решение. Трудный заезд, трудная победа, и вдруг ее отняли у него и присудили кому‑то другому. Правда, современные правила более милосердны, и если ясно, что небольшое отклонение произошло случайно, а не с умыслом помешать другой лошади выиграть, стюарды могут принять решение, удовлетворяющее амбиции обоих наездников.

    Еще бывают седла со скверной подпругой, которые скользят по спине лошади и даже сползают ей под живот, поводья и стремена из плохой кожи, которая рвется, и мундштуки, которые болтаются рядом со ртом лошади.



    букмекерство футболисты лучшая ставка футболисты одинар ординар экспресс система букмекерские конторы ставка у букмекера

    Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи на свой счет от 70 до 150 Евро! ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
    Переведите деньги себе на счет.
    Сделать первую ставку на спорт, сыграть в покер или казино необходимо в течение 14 дней после регистрации.
    Вы можете получать призы от Bwin, фото которых Вы видите на сайте.
    Чем больше ставок - тем больше Вы получаете бонусных денег себе на счет!
    Баннеры для перехода (казино, покер, букмекер) и регистрации, получения бонусных денег и подарков после Вашей первой ставки:


    Advertisement




    Bwin.com Наш сайт - официальный партнер букмекерской конторы Bwin.com

    футболисты футболисты футболисты футболисты футболисты


    Как‑то в Варвике я работал с мерином Квик Уан, которого тренировал Джордж Оуэн. В заезде было мало участников, так как все понимали, что другая лошадь Джорджа, Фор Тен, только что выигравшая Золотой кубок, если не упадет, то почти наверняка победит. Джордж попросил меня вести скачку сразу за Фор Теном, на случай чего‑нибудь непредвиденного. Он был несколько ошеломлен, увидев, что после первого барьера Квик Уан вырвался вперед, а его жокей в нарушение всех обговоренных планов не обращает на это внимания. Но еще больше был ошеломлен сам жокей. Когда Квик Уан приземлялся после первого барьера, его мундштук сломался и выпал изо рта, и все три мили заезда я сидел у него на спине в роли беспомощного пассажира. К счастью, скаковая дорожка была огорожена, и Квик Уан не выражал желания перепрыгнуть через забор и отправиться гулять в чисто поле, в этом мы с ним достигли полного согласия, но я сидел в седле, не имея возможности ни затормозить, ни подбодрить своего скакуна.

    Между двумя последними препятствиями Фор Тен без труда обошел нас, и мы пересекли финиш вторыми. Я не мог остановиться и полагал, что мой неутомимый Квик Уан пройдет всю дистанцию еще раз, но он понял намек Фор Тена, соседа по конюшне, шагавшего перед нами, и доверчиво направился следом за ним в паддок. Джордж извинился за случившееся и объяснил, что, видимо, металл оказался с дефектом, потому что удила совсем новые.

    Джордж не ждал от Квик Уана победы, и поэтому происшедшее выглядело просто комичным. Но оно показалось бы весьма огорчительным, если бы лошадь, которую долгие месяцы готовили специально к данному соревнованию, по глупой случайности сорвала все планы.

    Хотя поломки в какой‑то части упряжи и случаются, но не так часто, и не они разбивают партнерство между жокеем и лошадью. Так легко упасть, если лошадь спотыкается на препятствии или внезапно останавливается перед ним, чтобы лучше подготовиться к прыжку; если она неожиданно «клюет носом», то есть резко нагибает голову, приземляясь. Знание причин неудачи совсем не уменьшает разочарования, когда, усталый и подавленный, плетешься в паддок, чтобы глядеть там в такие же удрученные и мрачные лица тренера и владельца.

    Падения относятся к третьему виду разочарования, к тому разочарованию, которое труднее всего переносить, потому что всегда где‑то в глубине таится подозрение, что ты потерпел поражение из‑за собственных ошибок, и если бы применил другую тактику, то мог бы победить. Такие упреки в свой адрес трудно забываются. И кроме того, всегда грозят две опасности: предыдущий успех может привести к чересчур самонадеянной и рискованной тактике в будущем, а удручающие результаты отнимают веру в себя и порой даже подталкивают к глупым попыткам добиться победы во что бы то ни стало.

    Иногда жокей неправильно судит о скорости, взятой лидером в этом заезде, и делает рывок к финишу или слишком рано, или слишком поздно, и в нужный момент его лошадь не мчится впереди, как он бы хотел. Ни один честный жокей не будет отрицать, что он много раз переживал разочарование в себе из‑за удручающих ошибок, которые допустил.

    И наконец, внезапно наступает такое горькое время, когда тренер или владелец хотят поменять жокея. Конечно, я понимаю, что победа на скачках — смысл и цель, ради которых работает тренер и покупает лошадей владелец. И, конечно, совсем не противоречит здравому смыслу их желание нанять такого жокея, который больше подходит и лошади, и данному виду скачек, так чтобы их скакун имел максимальные возможности для выигрыша. И если по очевидной вине всадника лошадь потерпела поражение, то жокей с горьким сожалением, но без удивления, примет их решение и с болезненным разочарованием будет наблюдать, как кто‑то другой на его бывшей лошади пытается первым прийти к финишу. Бывает, что владелец считает, дескать, у его лошади будет больше шансов победить с жокеем А, чем с жокеем Б, или же он знает, что его скакун «сильно тянет» и поэтому жокей В подходит ему лучше, чем жокей Д. Но порой человек попадает в странную обстановку, когда его могут в любую минуту снять с соревнований и даже уволить из этой конюшни, хотя вроде бы нет никакой причины. Такая явная несправедливость наносит более тяжелые удары, чем поражение на скачках. Я чувствую это сам и не раз слышал от других.

    Прошлой весной я стоял на трибуне с другом, и мы смотрели заезд, в котором участвовала «его» лошадь. Он не раз приводил ее к победе.

    — Почему ты теперь не работаешь с ней? — спросил я.

    — Не знаю, — обиженным тоном произнес он, — вправду не знаю. Я выиграл девять скачек на этой лошади, а теперь владелец нанял другого. Он не объяснил почему. Что еще я должен был делать, кроме как побеждать?

    Эти слова относятся ко всей нашей братии, если кто‑то из нас оказывался в таком же положении.

    Итак. На одном полюсе разочарование... А на другом — момент свершения, когда впереди только полоска зеленой травы финиша и никто не мешает тебе первым ступить на нее.

    Порой бывает, что лошадь проявляет себя гораздо лучше, чем от нее ожидали, и, к всеобщему удивлению, побеждает. Но чаще за счастливым мгновением, когда на площадке для победителей расседлывают твоего скакуна, стоят долгие часы усилий и продуманная тактика. С того дня, как лошадь попадает в конюшню тренера, у всех единственная цель — привести ее в состояние боевой готовности для соревнований, то есть научить чисто прыгать через препятствия, кормить и чистить до тех пор, пока шкура не начнет лучиться здоровьем, постоянно заботиться о копытах и ногах, чтобы эти слабейшие части лошадиной анатомии не подвели, когда она приземлится после прыжка или устремится к финишу.

    Когда жокей выходит на старт, он вооружен не только своим мастерством, но и тяжелой работой тренера, конюха, кузнеца. И когда лошадь выигрывает, то награда тоже принадлежит всем. Побеждая, я испытываю не только удовольствие, но и чувство облегчения, что усилия других людей не пропали напрасно. Их восторг каждый раз приносит мне удовлетворение, радость владельца — моя награда, все в мире прекрасно, и в этот момент я знаю, кто заставляет меня быть жокеем. Этот человек я сам.

    Уверен, что каждый будет считать себя счастливым, если он проводит жизнь, делая то, что ему больше всего нравится. Жокей не просто профессия, это образ жизни. Образ жизни, который мне больше всего нравится. И хотя теперь я не работаю с лошадьми, но мои интересы, мое сердце и мое новое занятие почти так же увлекают меня, как когда‑то соревнования на скаковых дорожках.

    По натуре я беспокойный человек и терпеть не могу долго оставаться на одном месте. Летом, когда не проводятся стипль‑чезы, казалось бы, надо радоваться долгому перерыву после трудной зимы. Усталому телу нужен отдых. Но недели через две отдых надоедает, и я начинаю скучать по скачкам. Каждый год я прихожу к убеждению, что мне не хватит терпения выдержать до августа.

    В начале лета Мери и я проводим отпуск, объезжая на машине Шотландию или Европу, или на лодке путешествуем по рекам Норфолка. Мы всегда в движении, чтобы каждый день видеть новые ландшафты, запоминать новые места. Мы едем, куда хотим и когда хотим, не планируя заранее и не придавая значения времени ленча или обеда, установленному традициями, и не советуясь ни с кем, кроме как со своим желанием. Ленивое и бесцельное путешествие — лучший отдых для нас обоих, мы чувствуем, как каждый день восстанавливаются силы. Но от бессмысленного лежания на песке и загорания я только устаю, потому что каждую минуту меня тревожит мысль, мол, надо куда‑то пойти и что‑то сделать. Даже если это дело — всего лишь игра в теннис или поход с детьми вдоль берега за мороженым.

    И неудивительно, что меня только радуют ежедневные поездки на ипподромы, даже когда стоит туман или на дорогах пробки. Редко такие путешествия кажутся мне скучными. К несчастью, дорожные проблемы подстерегают нас почти каждое воскресенье, ведь мы всегда направляемся туда, где собирается много народа. Очереди машин, стоящих на подъездах к Ливерпулю, Челтенхему, Бангеру‑он‑Ди, иногда бывают такими длинными и неподвижными, что жокеи, участвующие в первых заездах, предпочитают идти по обочине пешком, чтобы успеть вовремя.

    Когда в 1946 году я начинал свою карьеру жокея, нормирование бензина, введенное во время войны, еще строго соблюдалось, и я пришел к мысли, что лучше купить самолет и летать в нем на скачки. Тогда можно было недорого купить «Остер», а топливо для него свободно продавалось. Жокеи гладких скачек прилетали на самолетах, их машины садились на беговых дорожках, и это никому не казалось удивительным. Но два момента поломали мои бодрые планы.



    букмекерство футболисты лучшая ставка футболисты одинар ординар экспресс система букмекерские конторы ставка у букмекера

    Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи на свой счет от 70 до 150 Евро! ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
    Переведите деньги себе на счет.
    Сделать первую ставку на спорт, сыграть в покер или казино необходимо в течение 14 дней после регистрации.
    Вы можете получать призы от Bwin, фото которых Вы видите на сайте.
    Чем больше ставок - тем больше Вы получаете бонусных денег себе на счет!
    Баннеры для перехода (казино, покер, букмекер) и регистрации, получения бонусных денег и подарков после Вашей первой ставки:


    Advertisement




    Bwin.com Наш сайт - официальный партнер букмекерской конторы Bwin.com

    футболисты футболисты футболисты футболисты футболисты


    Rambler's Top100



    &*& !#!
    Q!Q